3. 074. Максим Горький, Жизнь Клима Самгина
3.074. Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина»
Максим Горький (Алексей Максимович Пешков)
(1868—1936)
Русский писатель и общественный деятель Максим Горький (настоящее имя Алексей Максимович Пешков) (1868—1936) прославился многими пьесами, очерками, рассказами, сказками, автобиографической трилогией, романами «Фома Гордеев», «Мать» и др.
Главным своим произведением писатель считал роман «Жизнь Клима Самгина» (1925—36, не окончен), неоднократно включаемый в XX в. в 100 самых значительных книг мира.
В 1902 г. М. Горький был избран почетным членом Академии наук, но по требованию Николая II выборы признали недействительными, после чего А.П. Чехов и В.Г. Короленко в знак протеста покинули Академию.
В Советской России, а затем в СССР Горький основал издательства «Аcademia» и «Всемирная литература», журналы «Летопись», «Наши достижения», «За рубежом», «Литературная учеба», книжные серии «Жизнь замечательных людей», «Библиотека поэта», «История фабрик и заводов», «История гражданской войны», учредил Институт мировой литературы и Литературный институт, организовал и возглавил Союз писателей СССР (1934).
«Жизнь Клима Самгина»
(1925—1936, не окончен)
Специалисты называют самое крупное, «прощальное» произведение М. Горького многоплановым романом-эпопеей, философской повестью, «идеологическим романом в самом высоком смысле этого слова, раскрывающим насквозь идеологизированную жизнь общества в ХХ в.», скрытой автобиографией писателя (далекой от реальности), модернистским сочинением и пр.
Первоначальное название книги, в которой Горький намеревался изобразить «тридцать лет жизни русской интеллигенции», было «История пустой души».
Позднее роман получил название — «40 лет» с подзаголовком: «Трилогия. Жизнь Клима Самгина». О «завещании», над которым он работал двенадцать лет (1925—36), Горький говорил: «Я не могу не писать «Жизнь Клима Самгина». Я не имею право умереть, пока не сделаю этого».
Четвертую часть автор подготовить к печати не успел, остался недописанным финал.
Роман печатался частями и отдельными изданиями в 1927—1937 гг. в издательстве «Книга», а также в центральных, республиканских и областных газетах и журналах.
Произведение вызвало самые противоречивые оценки и породило множество острых и длительных споров, что не удивительно — в нем можно найти подтверждение любой точки зрения, т.к. он вобрал в себя все их мыслимое множество.
Место действия романа — Россия (Петербург, Москва, провинция) и Европа (Женева, Париж, Лондон); время — с 1877 по 1917 г. Основные действующие лица — революционеры всех мастей (в т.ч. и с приставкой «псевдо»), философы-атеисты и женщины на любой вкус.
Центральным персонажем, воспринимающим и интерпретирующим по-своему все события, является Клим Самгин.
Начинается действо с того, что у либералов Самгиных родился второй сын, которого, перебрав десяток имен, в т.ч. и героические Самсон и Леонид, нарекли «мужицким» — Клим.
Слабый здоровьем, ребенок рос в интеллигентской атмосфере, в семье, члены которой пострадали за свои убеждения — подвергались арестам, тюремным заключениям, ссылкам. В круг общения мальчика вошли дети квартиранта Варавки, Лидия и Борис, еще несколько ребят. Заметный след в душе юного созерцателя жизни оставил домашний учитель Томилин, изрекавший афоризмы типа «для дела свободы пороки деспота гораздо менее опасны, чем его добродетели». Слова учителя «человек свободен только тогда, когда одинок» стали для Самгина его кредо.
Внушив с младых лет Климу убежденность в незаурядности его ума, родные и не подозревали, что, заложив в нем желание оригинальничать и «выдумывать» себя, обрекли Самгина на одиночество и душевную пустоту. Оригинального ума для поступления в гимназию Климу не хватило — в заведение помог устроиться дедушка, Настоящий Старик. Борис Варавка отправился учиться в Москву, в военное училище.
Привыкнув наблюдать за взрослыми, Клим рано узнал, что они живут не по правде, лицемеря и обманывая друг друга. Увидел, как его матушка «путается» то с Томилиным, то с Варавкой, из-за чего отец Клима ушел из семьи и уехал в Выборг.
Короче, Самгин зрел вокруг одно лишь пустословие, приправленное прекраснодушными словами о благе народа, животный страх перед этим народом, скуку, серость, пьянство и разврат. Все это питало его и «заряжало» на всю жизнь.
В классе Клим видел себя много умнее сверстников, тем более что в них он усматривал одни лишь недостатки. Когда Бориса Варавку исключили из училища за отказ выдать провинившихся товарищей, и тот вернулся домой, самолюбие Самгина было чрезвычайно уязвлено тем, что приятель детства оказался способен на поступок.
В одно из воскресений подростки пошли на каток, только что расчищенный у городского берега реки. Во время катаний Борис с подружкой провалились под тонкий лед. Клим бросил товарищу ремень, но когда лед стал крошиться, испуганно выпустил свой конец, и Бориса утонул.
Тогда-то и прозвучал чей-то вопрос, мучивший Самгина всю жизнь: «Да — был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»
В третьей и четвертой частях романа действие трансформировалось в непрерывный внутренний монолог Самгина, «поток мысли и воспоминаний».
Мы специально остановились на первой главе, т.к. в ней Горький заложил коллизии романа и характер Самгина, который можно исчерпать двумя словами — равнодушие и конформизм, указал на ту червоточину, которая станет точить его ум и волю, душу и сердце.
Привыкнув смотреть на себя как на существо неповторимое, предназначенное для «высшей» деятельности, Клим вынужден был искать позицию, которая обеспечила бы ему и «заметность» и «независимость».
Будучи сторонним, холодным наблюдателем жизни, Самгин стал щепкой в водовороте истории. От его слов, поступков, а тем более мыслей, от которых в романе тесно, ничего в жизни не менялось. Какие бы теории Клим не придумывал, каких бы партий не придерживался, все шло независимо от его выбора, хотя он этот выбор делал хамелеонски безошибочно, все время оставаясь «на плаву».
С чем же столкнулся потом наш герой? После гимназии, первых влюбленностей и разочарований, Самгин попал в круг столичного студенчества. «Умнику» пришлось вращаться среди революционеров и декадентов, среди купцов и музыкантов, анархистов и аристократов, участвовать в спорах о славянофилах и западниках, России и Европе — обо всем и ни о чем. Самгин чутко улавливал и запоминал чужие мысли, цитаты, афоризмы, из которых как из кирпичиков строил удобное для общения с другими людьми мировоззрение, которое, однако, так и не стало его собственным.
Оказавшись в Москве, Клим столкнулся с той же говорильней и пьянством, теми же персонами только под другими именами. Разнообразила существование трагедия на Ходынке, в которой погибли его знакомые, но и она не затронула глубин его души. В любви Клим тоже был холоден.
В Нижнем Новгороде Самгин устроился в газету, своими контактами с революционерами вызвал обыск на квартире, арест, беседы с жандармами, предложение стать филером, от которого он, мучимый сомнениями, отказался. Поездки в Москву, Астрахань, Грузию, в деревню, где начались грабежи помещиков, в Старую Руссу, Петербург наполнили его жизнь впечатлениями, серыми как пыль, а читателю представили широчайшую панораму предреволюционной России.
После Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. в Петербурге Самгин оказался в тюрьме по подозрению в революционной деятельности, потом, не желая того, участвовал в революционных событиях, к которым вскоре стал испытывать панический страх. Раздвоенность существования привела к расщепленности сознания, чудовищным ночным кошмарам, снам и видениям, появлению многочисленных «двойников».
Всякий раз столкновение Самгина с жизнью завершалось чувством, что «действительность унижала его, пыталась раздавить». Отдав дань декадансу, Клим стал апологетом диктатуры вождя, аристократа духа, чем лишний раз подтвердил собственную тенденциозность.
За границей Самгин также не нашел ничего нового. Везде он был фатально одинок. Первая мировая война усугубила его ипохондрию и замкнутость. Февральская революция подвела черту его исканиям и сомнениям.
Горький собирался покончить с Самгиным (сохранились черновики), но не сделал этого — и не потому, что не успел, а скорее всего оттого что Самгин как социальный тип оказался удивительно живуч и вполне вписался бы и в последующую — советскую жизнь.
Роман стал прекрасной иллюстрацией тезы Ф.М. Достоевского — «нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный». Горький посвятил этому всю книгу.
«Мне хотелось изобразить в лице Самгина такого интеллигента средней стоимости, который проходит сквозь целый ряд настроений, ища для себя наиболее независимого места в жизни, где бы ему было удобно и материально и внутренне», — говорил автор.
Что же касается антитезы «герой — народ» — ее вполне раскрывает ответ Настоящего Старика. На вопрос внука, увидевшего на ярмарке «обилие полупьяных, очень веселых и добродушных людей.
— А где же настоящий народ, который стонет по полям, по дорогам, по тюрьмам, по острогам, под телегой ночуя в степи?
Старик засмеялся и сказал, махнув палкой на людей:
— Вот это он и есть, дурачок!»
О ключевой фразе — «был ли мальчик-то?» — стоит сказать особо. Хотя на нее как на шампур нанизывают свои рассуждение многие исследователи творчества писателя, эти слова не более чем рефрен внутреннего монолога героя, с детства мучимого угрызениями совести. Вряд ли за ней сокрыты иррациональные и метафизические глубины, со дна которых тысяча и один критик прокладывают себе путь наверх.
Главной темой книги стал поиск причин распада великой страны Российской империи. Писатель назвал в числе прочих две актуальные и сегодня: либеральные брожения в образованных слоях общества и выход на политическую арену целого слоя «образованцев», весьма озабоченных удовлетворением собственных амбиций.
М. Горький утверждал, что сокровенный смысл его романа могут постичь только потомки. Имея привычку к чтению, потомкам достаточно прочесть полторы тысячи страниц, чтобы уяснить себе значение этой книги. И хотя, говоря словами одной из героинь романа, «странная привычка — читать; все равно как жить на чужой счет», эта привычка, слава Богу, пока еще не занесена очередными «законодателями культуры» в число вредных.
В 1987 г. вышел одноименный 14-серийный телефильм режиссера В. Титова, адекватно передавшего атмосферу романа.
Жизнь клима самгина главный труд писателя максима горького
Посвящается Марии Игнатьевне Закревской
Иван Акимович Самгин любил оригинальное; поэтому, когда жена родила второго сына, Самгин, сидя у постели роженицы, стал убеждать ее:
– Знаешь что, Вера, дадим ему какое-нибудь редкое имя? Надоели эти бесчисленные Иваны, Василии. А?
Утомленная муками родов, Вера Петровна не ответила. Муж на минуту задумался, устремив голубиные глаза свои в окно, в небеса, где облака, изорванные ветром, напоминали и ледоход на реке и мохнатые кочки болота. Затем Самгин начал озабоченно перечислять, пронзая воздух коротеньким и пухлым пальцем:
– Христофор? Кирик? Вукол? Никодим? Каждое имя он уничтожал вычеркивающим жестом, а перебрав десятка полтора необычных имен, воскликнул удовлетворенно:
– Самсон! Самсон Самгин, – вот! Это не плохо! Имя библейского героя, а фамилия, – фамилия у меня своеобразная!
– Не тряси кровать, – тихо попросила жена. Он извинился, поцеловал ее руку, обессиленную и странно тяжелую, улыбаясь, послушал злой свист осеннего ветра, жалобный писк ребенка.
– Да, Самсон! Народ нуждается в героях. Но. я еще подумаю. Может быть – Леонид.
– Вы утомляете Веру пустяками, – строго заметила, пеленая новорожденного, Мария Романовна, акушерка.
Самгин взглянул на бескровное лицо жены, поправил ее разбросанные по подушке волосы необыкновенного золотисто-лунного цвета и бесшумно вышел из спальни.
Роженица выздоравливала медленно, ребенок был слаб; опасаясь, что он не выживет, толстая, но всегда больная мать Веры Петровны торопила окрестить его; окрестили, и Самгин, виновато улыбаясь, сказал:
– Верочка, в последнюю минуту я решил назвать его Климом. Клим! Простонародное имя, ни к чему не обязывает. Ты – как, а?
Заметив смущение мужа и общее недовольство домашних, Вера Петровна одобрила:
Ее слова были законом в семье, а к неожиданным поступкам Самгина все привыкли; он часто удивлял своеобразием своих действий, но и в семье и среди знакомых пользовался репутацией счастливого человека, которому все легко удается.
Однако не совсем обычное имя ребенка с первых же дней жизни заметно подчеркнуло его.
– Клим? – переспрашивали знакомые, рассматривая мальчика особенно внимательно и как бы догадываясь: почему же Клим?
– Я хотел назвать его Нестор или Антипа, но, знаете, эта глупейшая церемония, попы, «отрицаешься ли сатаны», «дунь», «плюнь».
У домашних тоже были причины – у каждого своя – относиться к новорожденному более внимательно, чем к его двухлетнему брату Дмитрию. Клим был слаб здоровьем, и это усиливало любовь матери; отец чувствовал себя виноватым в том, что дал сыну неудачное имя, бабушка, находя имя «мужицким», считала, что ребенка обидели, а чадолюбивый дед Клима, организатор и почетный попечитель ремесленного училища для сирот, увлекался педагогикой, гигиеной и, явно предпочитая слабенького Клима здоровому Дмитрию, тоже отягчал внука усиленными заботами о нем.
Первые годы жизни Клима совпали с годами отчаянной борьбы за свободу и культуру тех немногих людей, которые мужественно и беззащитно поставили себя «между молотом и наковальней», между правительством бездарного потомка талантливой немецкой принцессы и безграмотным народом, отупевшим в рабстве крепостного права. Заслуженно ненавидя власть царя, честные люди заочно, с великой искренностью полюбили «народ» и пошли воскрешать, спасать его. Чтоб легче было любить мужика, его вообразили существом исключительной духовной красоты, украсили венцом невинного страдальца, нимбом святого и оценили его физические муки выше тех моральных мук, которыми жуткая русская действительность щедро награждала лучших людей страны.
Печальным гимном той поры были гневные стоны самого чуткого поэта эпохи, и особенно подчеркнуто тревожно звучал вопрос, обращенный поэтом к народу:
Неисчислимо количество страданий, испытанных борцами за свободу творчества культуры. Но аресты, тюрьмы, ссылки в Сибирь сотен молодежи все более разжигали и обостряли ее борьбу против огромного, бездушного механизма власти.
В этой борьбе пострадала и семья Самгиных: старший брат Ивана Яков, просидев почти два года в тюрьме, был сослан в Сибирь, пытался бежать из ссылки и, пойманный, переведен куда-то в Туркестан; Иван Самгин тоже не избежал ареста и тюрьмы, а затем его исключили из университета; двоюродный брат Веры Петровны и муж Марьи Романовны умер на этапе по пути в Ялуторовск, в ссылку.
Весной 79 года щелкнул отчаянный выстрел Соловьева, правительство ответило на него азиатскими репрессиями.
Когда герои были уничтожены, они – как это всегда бывает – оказались виновными в том, что, возбудив надежды, не могли осуществить их. Люди, которые издали благосклонно следили за неравной борьбой, были угнетены поражением более тяжко, чем друзья борцов, оставшиеся в живых. Многие немедля и благоразумно закрыли двери домов своих пред осколками группы героев, которые еще вчера вызывали восхищение, но сегодня могли только скомпрометировать.
Постепенно начиналась скептическая критика «значения личности в процессе творчества истории», – критика, которая через десятки лет уступила место неумеренному восторгу пред новым героем, «белокурой бестией» Фридриха Ницше. Люди быстро умнели и, соглашаясь с Спенсером, что «из свинцовых инстинктов не выработаешь золотого поведения», сосредоточивали силы и таланты свои на «самопознании», на вопросах индивидуального бытия. Быстро подвигались к приятию лозунга «наше время – не время широких задач».
Гениальнейший художник, который так изумительно тонко чувствовал силу зла, что казался творцом его, дьяволом, разоблачающим самого себя, – художник этот, в стране, где большинство господ было такими же рабами, как их слуги, истерически кричал:
«Смирись, гордый человек! Терпи, гордый человек!»
А вслед за ним не менее мощно звучал голос другого гения, властно и настойчиво утверждая, что к свободе ведет только один путь – путь «непротивления злу насилием».
Дом Самгиных был одним из тех уже редких в те годы домов, где хозяева не торопились погасить все огни. Дом посещали, хотя и не часто, какие-то невеселые, неуживчивые люди; они садились в углах комнат, в тень, говорили мало, неприятно усмехаясь. Разного роста, различно одетые, они все были странно похожи друг на друга, как солдаты одной и той же роты. Они были «нездешние», куда-то ехали, являлись к Самгину на перепутье, иногда оставались ночевать. Они и тем еще похожи были друг на друга, что все покорно слушали сердитые слова Марии Романовны и, видимо, боялись ее. А отец Самгин боялся их, маленький Клим видел, что отец почти перед каждым из них виновато потирал мягкие, ласковые руки свои и дрыгал ногою. Один из таких, черный, бородатый и, должно быть, очень скупой, сердито сказал:
– У тебя в доме, Иван, глупо, как в армянском анекдоте: всё в десять раз больше. Мне на ночь зачем-то дали две подушки и две свечи.
Жизнь клима самгина главный труд писателя максима горького
Уроки по отечественной литературе ХХ века известный литератор, поэт, публицист, журналист «Собеседника», преподаватель проводит в рамках этой рубрики раз в месяц. Сегодня речь пойдет об одном из самых значительных произведений Максима Горького.
Слава Богу, учитель свободен в выборе литературы по курсу одиннадцатого класса, а потому вместо «Матери» и даже пьесы «На дне» вполне уместно будет выбрать для изучения — пусть выборочного — итоговую четырехтомную эпопею Горького «Жизнь Клима Самгина». Всю ее читать, конечно, не обязательно: на месте нынешнего хрупкого, быстро утомляющегося читателя я прочел бы весь первый том и конец третьего (там, где хлыстовские радения и знаменитая Марина Зотова, красавица, ушедшая в секту).
Мнение о том, что «Клим Самгин — неплохая штука, но боже мой!» (приписывается Безыменскому), все же не совсем верно. Для читателей моего поколения эта книга была источником эротических впечатлений и филологических открытий. Скажу больше: из всех хроник русского Серебряного века — самого интересного времени в истории всемирного авангарда — «Самгин», безусловно, наиболее полон и лучше всего написан.
Думаю, эта книга была отчасти актом мести Владиславу Ходасевичу — единственному человеку (еще, пожалуй, Маяковский, но там вышла открытая ссора), сумевшему соскочить с горьковского крючка. Горький обожал покровительствовать младшим и фактически порабощал их; он был щедрым, отечески доброжелательным учителем — но есть люди, которые покровительства не переносят. Больше того — дорастив ученика до определенного уровня, Горький начинал ревновать его, как большого, соперничать с ним и даже целенаправленно ему мешать; так рассорился он с Леонидом Леоновым, Федором Гладковым, Иваном Буниным, если уж на то пошло. Ходасевич сам сбежал от Горького, и Горький ему отомстил.
«История пустой души»
Самгин — сноб. Эту категорию людей Горький недолюбливал, временами ненавидел, но притом люто ей завидовал: ему всегда важно было хорошо выглядеть, он много заботился о репутации и публично в том признавался («Я хочу быть похороненным в приличном гробе», сказано в едком рассказе «О тараканах »), и потому его бесили те, кто всегда умел сохранять неуязвимо-насмешливый вид, те, кто всегда прав, потому что никому не сострадает. Сам он так не умел. Он и ненавидел этот тип, и любовался им. «Жизнь Клима Самгина» — «История пустой души», как называлась она вначале — была именно книгой о человеке, всегда умеющем выглядеть хорошо, о человеке вечно сомневающемся, осторожном, насмешливом, совершенно пустом внутри и притом необычайно солидном внешне. Это учебник такого поведения.
Бог и половые органы — это ужасно!
«Самгин» — портретная галерея типажей начала века, увиденных глазами Самгина: это дает Горькому отличную возможность нарисовать именно сатирический, язвительный портрет большевика Кутузова, журналиста Лютова, роковой женщины Лидии Варавки (впрочем, в нее Клим влюблен, и потому она не только трагикомична, но еще и очень привлекательна). «Послушай, ведь это ужасно — Бог и половые органы!» — восклицает Лидия сразу после того, как Самгин ее успешно довел до оргазма, и в этом восклицании целый тип, вдохновлявший и Блока в «Снежной маске», и Бунина в «Чистом понедельнике ». А уж русская красавица Алина Телепнева — вообще один из самых привлекательных женских образов в русской прозе; она там рассказывает историю о другой красавице, которая за миллион согласилась явиться купцу голой — и купец сказал, что и миллиона мало: «От Бога красота ваша!» «А ты за какие деньги показалась бы?» — иронически спрашивает Клим и получает убийственный ответ: «У тебя этаких нет, милейший». И у него этаких действительно нет — он начисто лишен человечности, а это единственное, чем можно расплатиться за любовь.
Редкое собрание типов
Горький многократно уверял, что «Самгин» — единственная книга, которая от него останется: «Про меня будут говорить: он написал множество плохих книг и одну хорошую». В смысле чистого художества первые три тома «Самгина», написанные тщательно, сухо, без обычного горьковского пафоса и многословия, в лучших европейских традициях, действительно выше остальной горьковской прозы, где автор чаще пересказывает, чем показывает. В романе мало исторических лиц, но много «типов» — и пожалуй, угол зрения выбран идеально, потому что именно люди, умевшие казаться, а не быть, преобладали в тогдашней России и погубили ее. Всех заботило то, как они выглядят, а не то, что они делают (или, точнее, что их руками делает история). Всеобщее попустительство, ложь, кривлянье, забвение простейших правил, насмешка над здравым смыслом, любопытство вместо любви, разврат вместо веры — все это Горький изобразил с редкой для него брезгливостью; есть там и хлыстовская богородица Зотова, которую в конце концов убивают, потому что она заигралась с темными, иррациональными силами. Народ в «Самгине» (Горький никогда в этом не признавался так откровенно) — стихия темная, враждебная культуре; эта сила, кажется, и сметет пролетариат, превратив революцию в многолетнюю бойню. И намеки на это есть в романе, но Горький по понятным причинам осторожничал.
Одного он не сумел сделать — закончить книгу. Оставалось ему, судя по наброскам, страниц 50, но их-то он и не мог дописать, и не в пневмонии дело. Он бы, думается, все равно не закончил книгу, это участь всех советских эпопей, начатых в двадцатые, и даже «Тихий Дон» затормозил: четвертый том писался дольше, чем три предыдущих. Иссякала инерция революционного толчка, торжествовала новая реакция, а главное — Горький не учел важной особенности снобов. Они живут, может быть, не очень нравственно, но умирают красиво. Им же важно, как выглядеть. И Ходасевич, чья жизнь отнюдь не пример высокой морали и удачливости, умер как герой — потому что ему не все равно было, что о нем скажут. Героической смерти своему Самгину Горький не придумал, а придуманная — его раздавила толпа на демонстрации — Горькому не подходила, он чувствовал тут ложь. Правильно он понял одно: тип Самгина с новой русской реальностью несовместим, он сходит со сцены. Но вот станет ли без него сильно лучше? И не превратится ли его роман из эпиграммы в эпитафию? Этот вопрос остается открытым и поныне.
Но читать — большое удовольствие. «Самгин» — отличная школа отвращения к людям и к себе: последнее необходимо, чтобы хоть что-то наконец изменить.
Сборник Том 19. Жизнь Клима Самгина. Часть 1
Если не работает, попробуйте выключить AdBlock
Вы должны быть зарегистрированы для использования закладок
Информация о книге
Произведение Том 19. Жизнь Клима Самгина. Часть 1 полностью
Читать сборник Том 19. Жизнь Клима Самгина. Часть 1 онлайн
«Детство» — первая часть автобиографической трилогии, включающей также повести «В людях» и «Мои университеты», — художественное жизнеописание от лица ребенка, насыщенное событиями, поступками, мыслями и чувствами как самого главного героя, так и тех, кто его окружает.
Вы сможете словно наяву встретиться с детьми и взрослыми, чьи яркие и живые образы сохранила цепкая писательская память.
