3. 074. Максим Горький, Жизнь Клима Самгина
3.074. Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина»
Максим Горький (Алексей Максимович Пешков)
(1868—1936)
Русский писатель и общественный деятель Максим Горький (настоящее имя Алексей Максимович Пешков) (1868—1936) прославился многими пьесами, очерками, рассказами, сказками, автобиографической трилогией, романами «Фома Гордеев», «Мать» и др.
Главным своим произведением писатель считал роман «Жизнь Клима Самгина» (1925—36, не окончен), неоднократно включаемый в XX в. в 100 самых значительных книг мира.
В 1902 г. М. Горький был избран почетным членом Академии наук, но по требованию Николая II выборы признали недействительными, после чего А.П. Чехов и В.Г. Короленко в знак протеста покинули Академию.
В Советской России, а затем в СССР Горький основал издательства «Аcademia» и «Всемирная литература», журналы «Летопись», «Наши достижения», «За рубежом», «Литературная учеба», книжные серии «Жизнь замечательных людей», «Библиотека поэта», «История фабрик и заводов», «История гражданской войны», учредил Институт мировой литературы и Литературный институт, организовал и возглавил Союз писателей СССР (1934).
«Жизнь Клима Самгина»
(1925—1936, не окончен)
Специалисты называют самое крупное, «прощальное» произведение М. Горького многоплановым романом-эпопеей, философской повестью, «идеологическим романом в самом высоком смысле этого слова, раскрывающим насквозь идеологизированную жизнь общества в ХХ в.», скрытой автобиографией писателя (далекой от реальности), модернистским сочинением и пр.
Первоначальное название книги, в которой Горький намеревался изобразить «тридцать лет жизни русской интеллигенции», было «История пустой души».
Позднее роман получил название — «40 лет» с подзаголовком: «Трилогия. Жизнь Клима Самгина». О «завещании», над которым он работал двенадцать лет (1925—36), Горький говорил: «Я не могу не писать «Жизнь Клима Самгина». Я не имею право умереть, пока не сделаю этого».
Четвертую часть автор подготовить к печати не успел, остался недописанным финал.
Роман печатался частями и отдельными изданиями в 1927—1937 гг. в издательстве «Книга», а также в центральных, республиканских и областных газетах и журналах.
Произведение вызвало самые противоречивые оценки и породило множество острых и длительных споров, что не удивительно — в нем можно найти подтверждение любой точки зрения, т.к. он вобрал в себя все их мыслимое множество.
Место действия романа — Россия (Петербург, Москва, провинция) и Европа (Женева, Париж, Лондон); время — с 1877 по 1917 г. Основные действующие лица — революционеры всех мастей (в т.ч. и с приставкой «псевдо»), философы-атеисты и женщины на любой вкус.
Центральным персонажем, воспринимающим и интерпретирующим по-своему все события, является Клим Самгин.
Начинается действо с того, что у либералов Самгиных родился второй сын, которого, перебрав десяток имен, в т.ч. и героические Самсон и Леонид, нарекли «мужицким» — Клим.
Слабый здоровьем, ребенок рос в интеллигентской атмосфере, в семье, члены которой пострадали за свои убеждения — подвергались арестам, тюремным заключениям, ссылкам. В круг общения мальчика вошли дети квартиранта Варавки, Лидия и Борис, еще несколько ребят. Заметный след в душе юного созерцателя жизни оставил домашний учитель Томилин, изрекавший афоризмы типа «для дела свободы пороки деспота гораздо менее опасны, чем его добродетели». Слова учителя «человек свободен только тогда, когда одинок» стали для Самгина его кредо.
Внушив с младых лет Климу убежденность в незаурядности его ума, родные и не подозревали, что, заложив в нем желание оригинальничать и «выдумывать» себя, обрекли Самгина на одиночество и душевную пустоту. Оригинального ума для поступления в гимназию Климу не хватило — в заведение помог устроиться дедушка, Настоящий Старик. Борис Варавка отправился учиться в Москву, в военное училище.
Привыкнув наблюдать за взрослыми, Клим рано узнал, что они живут не по правде, лицемеря и обманывая друг друга. Увидел, как его матушка «путается» то с Томилиным, то с Варавкой, из-за чего отец Клима ушел из семьи и уехал в Выборг.
Короче, Самгин зрел вокруг одно лишь пустословие, приправленное прекраснодушными словами о благе народа, животный страх перед этим народом, скуку, серость, пьянство и разврат. Все это питало его и «заряжало» на всю жизнь.
В классе Клим видел себя много умнее сверстников, тем более что в них он усматривал одни лишь недостатки. Когда Бориса Варавку исключили из училища за отказ выдать провинившихся товарищей, и тот вернулся домой, самолюбие Самгина было чрезвычайно уязвлено тем, что приятель детства оказался способен на поступок.
В одно из воскресений подростки пошли на каток, только что расчищенный у городского берега реки. Во время катаний Борис с подружкой провалились под тонкий лед. Клим бросил товарищу ремень, но когда лед стал крошиться, испуганно выпустил свой конец, и Бориса утонул.
Тогда-то и прозвучал чей-то вопрос, мучивший Самгина всю жизнь: «Да — был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»
В третьей и четвертой частях романа действие трансформировалось в непрерывный внутренний монолог Самгина, «поток мысли и воспоминаний».
Мы специально остановились на первой главе, т.к. в ней Горький заложил коллизии романа и характер Самгина, который можно исчерпать двумя словами — равнодушие и конформизм, указал на ту червоточину, которая станет точить его ум и волю, душу и сердце.
Привыкнув смотреть на себя как на существо неповторимое, предназначенное для «высшей» деятельности, Клим вынужден был искать позицию, которая обеспечила бы ему и «заметность» и «независимость».
Будучи сторонним, холодным наблюдателем жизни, Самгин стал щепкой в водовороте истории. От его слов, поступков, а тем более мыслей, от которых в романе тесно, ничего в жизни не менялось. Какие бы теории Клим не придумывал, каких бы партий не придерживался, все шло независимо от его выбора, хотя он этот выбор делал хамелеонски безошибочно, все время оставаясь «на плаву».
С чем же столкнулся потом наш герой? После гимназии, первых влюбленностей и разочарований, Самгин попал в круг столичного студенчества. «Умнику» пришлось вращаться среди революционеров и декадентов, среди купцов и музыкантов, анархистов и аристократов, участвовать в спорах о славянофилах и западниках, России и Европе — обо всем и ни о чем. Самгин чутко улавливал и запоминал чужие мысли, цитаты, афоризмы, из которых как из кирпичиков строил удобное для общения с другими людьми мировоззрение, которое, однако, так и не стало его собственным.
Оказавшись в Москве, Клим столкнулся с той же говорильней и пьянством, теми же персонами только под другими именами. Разнообразила существование трагедия на Ходынке, в которой погибли его знакомые, но и она не затронула глубин его души. В любви Клим тоже был холоден.
В Нижнем Новгороде Самгин устроился в газету, своими контактами с революционерами вызвал обыск на квартире, арест, беседы с жандармами, предложение стать филером, от которого он, мучимый сомнениями, отказался. Поездки в Москву, Астрахань, Грузию, в деревню, где начались грабежи помещиков, в Старую Руссу, Петербург наполнили его жизнь впечатлениями, серыми как пыль, а читателю представили широчайшую панораму предреволюционной России.
После Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. в Петербурге Самгин оказался в тюрьме по подозрению в революционной деятельности, потом, не желая того, участвовал в революционных событиях, к которым вскоре стал испытывать панический страх. Раздвоенность существования привела к расщепленности сознания, чудовищным ночным кошмарам, снам и видениям, появлению многочисленных «двойников».
Всякий раз столкновение Самгина с жизнью завершалось чувством, что «действительность унижала его, пыталась раздавить». Отдав дань декадансу, Клим стал апологетом диктатуры вождя, аристократа духа, чем лишний раз подтвердил собственную тенденциозность.
За границей Самгин также не нашел ничего нового. Везде он был фатально одинок. Первая мировая война усугубила его ипохондрию и замкнутость. Февральская революция подвела черту его исканиям и сомнениям.
Горький собирался покончить с Самгиным (сохранились черновики), но не сделал этого — и не потому, что не успел, а скорее всего оттого что Самгин как социальный тип оказался удивительно живуч и вполне вписался бы и в последующую — советскую жизнь.
Роман стал прекрасной иллюстрацией тезы Ф.М. Достоевского — «нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный». Горький посвятил этому всю книгу.
«Мне хотелось изобразить в лице Самгина такого интеллигента средней стоимости, который проходит сквозь целый ряд настроений, ища для себя наиболее независимого места в жизни, где бы ему было удобно и материально и внутренне», — говорил автор.
Что же касается антитезы «герой — народ» — ее вполне раскрывает ответ Настоящего Старика. На вопрос внука, увидевшего на ярмарке «обилие полупьяных, очень веселых и добродушных людей.
— А где же настоящий народ, который стонет по полям, по дорогам, по тюрьмам, по острогам, под телегой ночуя в степи?
Старик засмеялся и сказал, махнув палкой на людей:
— Вот это он и есть, дурачок!»
О ключевой фразе — «был ли мальчик-то?» — стоит сказать особо. Хотя на нее как на шампур нанизывают свои рассуждение многие исследователи творчества писателя, эти слова не более чем рефрен внутреннего монолога героя, с детства мучимого угрызениями совести. Вряд ли за ней сокрыты иррациональные и метафизические глубины, со дна которых тысяча и один критик прокладывают себе путь наверх.
Главной темой книги стал поиск причин распада великой страны Российской империи. Писатель назвал в числе прочих две актуальные и сегодня: либеральные брожения в образованных слоях общества и выход на политическую арену целого слоя «образованцев», весьма озабоченных удовлетворением собственных амбиций.
М. Горький утверждал, что сокровенный смысл его романа могут постичь только потомки. Имея привычку к чтению, потомкам достаточно прочесть полторы тысячи страниц, чтобы уяснить себе значение этой книги. И хотя, говоря словами одной из героинь романа, «странная привычка — читать; все равно как жить на чужой счет», эта привычка, слава Богу, пока еще не занесена очередными «законодателями культуры» в число вредных.
В 1987 г. вышел одноименный 14-серийный телефильм режиссера В. Титова, адекватно передавшего атмосферу романа.
Читая первый том Жизнь Клима Самгина
Начал читать «Жизнь Клима Самгина». В первый раз это было до армии, то есть более пятидесяти лет назад, когда был старшеклассником. Максим Горький был первым в иконостасе советских писателей, основоположником социалистического реализма, знание его творчество было обязательным для любого грамотного человека.
Все тома собрания сочинений не осилил, застопорился на эпопее о Самгине. Некоторые места понравились, но, в общем, скучно читать, и далеко от моих интересов и чаяний того времени, и в памяти почти ничего не осталось.
В тот раз я не обратил внимания, не зафиксировал в сознании, что утонул Борис Варавка, уж очень сильно досаждавший Климу, устроивший ему своеобразную «дедовщину», о которой я и в армии не узнал такого слова, никто не донимал нас, «салажат», и с его смертью жизнь для Клима стала намного спокойнее, комфортнее, а от Бориса Варавки осталась лишь знаменитая фраза: «А был ли мальчик?»
Её не так уж часто, но то и дело повторяют по ходу сюжета различных фильмов, да и в жизни тоже. Уж очень фраза ёмкая! Скажешь, и больше ничего объяснять не нужно. Великое сомнение посеется.
Помню, ещё тогда я часто задумывался, почему Горький не воспользовался случаем, предоставленным временем до конца жизни, и не написал роман о советской жизни, а потратил годы на написание о прошлом? Мне очень хотелось прочитать такой роман о современности, узнать его взгляд на события 20-30-х годов.
«Бруски» Панфёрова впечатление не произвели, как и «Соть», «Вор» Леонида Леонова, но «Русский лес» мне очень понравился, вместе с главным героем переживал о нашем национальном богатстве, к которому относятся столь не по-хозяйски, не рачительно. Но, думал, коль писатель об этом написал, то теперь уж там всё в полном порядке.
Критики позже писали, что Горький боялся писать о советской жизни, мог не угодить вкусам Сталина. И я его понял. Писать правду опасно. Легче всего, проявить эскапизм, уйти в ностальгическое прошлое, заново его осмыслить. Но это почему-то у Горького не получилось, роман не стал событием. Всего лишь, рядовым фактом, что вот такой роман написан Максимом Горьким, к которому относились с великим почитанием всё время советской власти.
Не могу забыть тот день на излёте существования СССР, когда в книжном магазине увидел шикарно изданный том черновиков Максима Горького. Кажется, таких томов было несколько.
Ради любопытства полистал один том. Засвидетельствована обычная, рутинная писательская работа: правки, исправления, приведены факсимиле — уважительное отношение к писательской кухне.
Того самого, что делает любой из нас: как говорил Маяковский, из тонны руды добывался грамм радия. Вероятно, для дипломников литературного института это было бы полезно: блеснуть перед профессором своим знанием некоторых подробностей творчества классика, но для всех остальных граждан — это сермяжная и ненужная тягомотина.
В 1988 году телевидение показало 14 серий «Жизнь Клима Самгина». Но все серии не смог посмотреть, потому что работал посменно, а видеомагнитофоны были большой редкостью, и непомерно дорогими — 1200 рублей, при этом себестоимость была намного выше. Производство дотировалось государством. За ними стояла огромная очередь, люди со всех концов страны приезжали в Воронеж записываться, и ждали, чуть ли не год. И это при полном отсутствии видеокассет в магазинах. Кто-то покупал в комиссионках, или за валюту.
В нашем городе видеокассеты появились в 1990 году и стоили 75 рублей. То есть на свою зарплату я мог купить две кассеты, и сразу положить все зубы своей семьи на полку. Анекдот?
На продаваемой кассете был записан средний, унылый советский фильм, который при всём желании второй раз не захочешь смотреть, но зато можно стереть и записать свой фильм. Так я делал в молодости, когда магнитофонная лента была в дефиците, но продавались записи Льва Оборина, Обуховой, что было несколько дороже чистой ленты.
Мне уже было сорок пять лет, и смотрел фильм с интересом, тщетно пытался понять, что же Горький хотел написать в последнем своём творении, почти своеобразном завещании потомкам? Фильм впечатления не произвёл, скучновато всё, и так же далек от нашей действительности, как и книга.
Недавно, слушая лекции Дмитрия Быкова, узнал, что Горький в этом романе и главном герое описал Владислава Ходасевича, с которым долго дружил. Это уже стало интересным, какими глазами он его видел? И я пошел в библиотеку, где был частым гостем. Из-за меня, библиотекарь-женщина (раньше я писал: библиотекарша, но они обиделись: почему такое пренебрежение? А что делать, если нет женского рода этой профессии?
И, по-моему, ничего обидного здесь нет, в народе их так и называют, если не знают имени-отчества) поднялась на табуретку в узком проходе, и сняла с верхней полки четыре тома 1962 года издания.
Кажется, с тех пор Горького и не переиздают. Может быть, и ошибаюсь, точно не знаю. Да и сам после школы не прикасался, спешил узнавать других авторов, коих бессчетное количество!
Первый том самый потрёпанный, чаще брали, до остальных томов не доходили руки и глаза. На страницах много подчёркиваний карандашом, шариковой ручкой, написанных слов, трудно разборчивым почерком, то ли студенческим, то ли ученическим.
Ненавижу такое отношение к библиотечной книге, одно дело — писать в своей, лично тебе принадлежащей, другое дело — в общественной, где небрежные надписи, как бы, дополняют слова автора, вмешиваются в сюжет.
Сейчас, с высоты моих лет, пытаюсь понять, как же это написано? Действительно, очень много героев, но пишет хорошо, просто, без зауми. Все слова на своём месте. Почти все герои многословно и красочно описаны. Я и раньше был о нём высокого мнения, особенно великолепны рассказы.
Классики, на уроках своего мастерства, да и редакторы, часто советуют начинающим писателям не связываться с обилием героев, за которыми не уследишь, да и утомишься описывать, и читателю это ни к чему, но у Горького на этот счёт собственное мнение, пишет, как хочет.
Описывая любовное томление Клима, автор приводит слова Варавки, любовника матери Клима: «Жаль, что у нас горничная — уродище». Это верно. Кого только горничные ни спасали! Самый знаменитый пример — Катюша Маслова у Льва Толстого.
И, в следующем абзаце, как чёрт из табакерки, появляется белошвейка Рита, о которой до этого автор ничего не писал, а вот, сейчас пригодилась: Клим тут же, без всяких прелюдий и обольщений, тащит в свою комнату.
Ничего не описывает, что и как, хорошо ли ему было, что чувствовал, просто: «а потом она вскочила с постели и поцеловала его в губы, приговаривая:
Вот и всё. Со стороны писателя — ханжество высочайшей пробы. Особенно при нашем знании, что Горький был некрепок по женской части, и даже пребывал в состоянии снохача, что его никак не украшает, но великим всё прощается, даже их слабости.
И мне на всю жизнь запомнилась его пренебрежительная фраза по отношению к оргазму, мол, это всего лишь, минутная сладкая судорога. И больше ничего.
То ли лукавил великий классик, то ли стеснялся признаться в своей любви к женщинам. Он хотел стоять выше над этим низменным влечением, словно забывая, что эта страсть сделала всех литературных героев, и без неё всё рассыпается как карточный домик.
Кто-то из классиков, если не Лев Толстой, даже заметил, что вся литература написана членом, тем самым, который у нас между ног.
Мы даже забываем, что Джульетте было четырнадцать лет, Ромео, следовало бы, посадить за педофилию, переметнулся от Розалинды, которая ему отказала, а эта, малолетняя дурочка, на всё готова. Точно как в жизни — тестостерон зашкаливает, думать и плакать будем потом.
А вот, и первая логическая нестыковка: Рита пришла из бани, и в это же время к ней заявился Клим, при котором, получается так: она разделась и начала вытираться полотенцем.
Да зачем же, по два раза вытираться-то?! Автору нужно было, найти предлог, под которым бы она приказала Климу: Вытри-ка мне спину.
И тут же, выясняется, что её наняла мать Клима, чтобы удовлетворить сексуальные желания выросшего сына. Всем бы такую мать!
Моя мать до смерти боялась, что я принесу в подоле, расстраивала все мои немногочисленные связи с девушками. И всё это, несмотря на то, что мать Клима родилась до революции, а моя — после, и, казалось бы, должна быть умнее, просвещённее, но нет, её придумал сам Максим Горький, а моя мать — сама реальность, такое трудно выдумать.
Сейчас я вдруг подумал, как же хорошо, что в мои школьные года мы ничего не знали о гомиках. Мужеложство было столь постыдным занятием, что парни даже стеснялись шутить над ними, чтобы ненароком их самих не зачислили в гомики.
Впервые о столь странном увлечении я в детстве прочитал в Библии, уж так случилось, что она была моей единственной книгой, других не было, — в том самом месте, где Содомиты хотели познать гостей Лота.
Познать и познать, в голове не застряло, в Библии много мудреных слов, но мать и не пыталась их растолковывать, я жил сам по себе, мало ли что может означать.
В юности, упивался сонетами Шекспира в переводе Маршака, даже несколько выучил наизусть, хотя в школе не мог осилить ни одно предлагаемое стихотворение.
То, что было неинтересно, никоим образом не влезало в память, даже Лермонтов вымучивался. Маршак писал, что некоторые сонеты обращены к мужчине. Любовные признания мужчине? С какой стати? Не может быть. Женщина в этих сонетах — сама возвышенная красота! Лучше не скажешь. Ах!
И всё забылось, не стал заморачиваться на этот счёт до самой перестройки, когда всякая нечисть начала вылезать на свет.
Попытка самоубийства Макарова списана автором с себя, как и все вечерние разговоры героев, споры, суть размышлений о мире, себя в нём.
Всё так знакомо и понятно каждому из нас, и мы в своё время задавались таким же вопросами, и не могли найти ответа на них.
И эта сентенция Варавки вполне понятна: «Мир делится на людей умнее меня — этих я не люблю — и на людей глупее меня — этих я презираю».
И эта философская цитата, почему-то, на странице зачёркнута карандашом и обведена волнистой фиолетовой линией. Как сие понять?
Варвара, гения зачёркиваний в книге, поразила мудрость Варавки?
Странная и непонятная мудрость. Я преклоняюсь перед людьми, которые умнее меня, поэтому много читаю, пытаюсь их найти. Да и не думаю, что и сам автор придерживается этой мысли.
Горький не замечает логической нестыковки во фразе матери Клима:
«Я обвенчалась с отцом, когда мне было восемнадцать лет, и уже через два года поняла, что это — ошибка».
С отцом не венчаются, подобное проделывают с женихом!
Понять можно, автор спешил занести на бумагу все свои мысли. Нелепостей достаточно много, нет необходимости приводить здесь, не диссертацию защищаю, всего лишь, записываю свои мысли по ходу чтения.
Петербургские салонные беседы героев скучны. Впрочем, так же скучны и нынешние разговоры современных людей, разве что темы иные.
Гораздо интереснее читать описание города: «…неуклюжие барки, погруженные в черную воду, как свинья в грязь». «Печален был подавленный шум странного города, и унизительно мелки серые люди в массе огромных домов…».
Спустя сто лет и город другой, и люди. Но, счастливее ли? Сомневаюсь.
Чем больше читаю, тем меньше верю Дмитрию Быкову, что Горький в Климе Самгине описал Ходасевича. С какого припёка? О себе он писал, родимом, о себе.
Да, они были дружны. Возможно, какие-то мысли и поступки Ходасевича и приписал своему герою, но, в основном, — это сам автор.
Предполагается, что Клим уехал в Петербург учиться в университете, но автор об этой учёбе ничего не сообщает, кроме упоминания, что герой собирается переводиться в глухой городок.
Это и понятно, потому что сам Горький не учился в университете, и представления не имеет, что там и как, потому и не описывает. Как бы, случайно узнаём, что Клим учится на юридическом факультете. Но не прочитаем ни одной мысли, ни одного абзаца о склонности Клима к адвокатской деятельности.
Обо всём на свете автор пишет, и о философах, о революции, но только не о самом главном.
Мы не видим, что Клим чему-то учился, он, если и берет книгу в руки, то это не учебник, и кидает её на пол, как и окурки со стола. Весьма характерная деталь — ходить по грязному полу, потом горничная уберёт.
А вот и забавный пассаж с Иноковым — следствие писательской спешки: на двух страницах текста — свернул собачью ножку с махоркой (мы называли это — козьей ножкой).
«Иноков швырнул в окно недокуренную папиросу…». На следующей странице «…Иноков сидел на валике дивана с толстой сигарой Варавки в зубах». Любой курящий знает, что если есть возможность курить сигару, то к махорке и путь забудет, тем более в компании девушек.
Ну да, это я о том, что и на солнце есть пятна. Мастерства в описаниях у Горького никто не отнимает, но торопливость весьма заметна, это не «Война и мир» Льва Толстого, которая двадцать раз переписывалась, а Дима Быков умудрился заявить, что роман — плагиат. Мне ещё не хватило времени выяснить, почему он так считает.
Быков в писателе Катине увидел самого Горького, а я же, узнал автора в Инокове.
И тут же, промелькнула мысль: Да прочитал ли Дима все четыре тома?! Скорей всего, как и многие читатели, удовлетворился первым томом.
Остальные тома не столь важны. В них гораздо меньше подчёркиваний, страницы не зачитанные. Да и сам Дима не семи пядей во лбу, хотя и окончил школу с золотой медалью, но, просто физически невозможно прочитать все книги, да и при этом написать два десятка своих романов, уйму стихотворений, часто выступать на площадях, поддержать Болотную, мотаться по городам. До весей ноги не дошли. Но и этого не мало.
Весь роман похож на развёрнутую пьесу, уж очень много бесконечных, и не очень интересных разговоров, сплошные диалоги, и ни одной думки о собственно учёбе. Но, зато, наготове банальная сентенция: «В сущности — я бездарен».
У доктора Любомудрова глаза золотистого цвета. При всём желании не могу представить такие глаза. Явное желание — писать красиво. А это уже умаляет автора. Не должно быть такой цели, если ты не Игорь Северянин.
«Вытряхивая пыль из бороды, Варавка сказал Климу…»
Для этого нужно было, подметать улицу этой бородой. Снова красивость.
Да и вообще, много цепляющих слов, несуразностей, то ли это идёт от нестыковки времён, то ли мастерства писателя, или же, просто — нудновато читать, хотя и интересно знать, как же автор справился со своей задачей, и, зачем ему было нужно, всё это писать?
В описании застолья, Горький записывает, чуть ли не все реплики гостей, этакий магнитофон начал двадцатого века, нисколько не заботясь, нужно ли, и интересно ли это читателю, за которого он всё уже решил: коль читают, значит, нужен.
Точно так же рассуждал и Солженицын, тщательно выписывая узлы «Красного колеса».
Живописен спуск в секту Диомидова, в подвал, похожий на преисподнюю, где стоял огромный котёл, в котором варились не грешники, но, вонючая требуха — суп для бедных.
Почти ничего не изменилось с тех пор, и уже, в нашем веке, такие же хитрованы создают секты под себя, и учат людей жизни, пугают скорым концом света. Такое впечатление, что народ не способен умнеть.
Всё верно: не весь народ, а лишь какая-то его часть. Но, если в организме что-то болит, то общество не может считаться здоровым.
И, не перестаю поражаться автору, который писал роман в двадцатых годах: вся страна болела революцией, гражданской войной, бурлила адовым котлом, а он описывает скучные обывательские разговоры низшего класса, в котором водятся и студенты.
Впечатляющее описание последствий ходынской трагедии. По сути, это единственная датировка событий романа: 18 мая 1886 года — коронация царя.
Маракуев говорит: «…человек в белой шляпе собирал добровольцев, могилы копать.…Приглашал так, как будто он давно ждал случая выкопать могилу. И — большую, для многих».
И в этот образ невольно веришь. Уж коли давили друг друга нещадно, то, и с таким же упоением можно закапывать в могилу.
Интересно описание нижегородской ярмарки, сказительницы Федосовой, звонарь, перекрестивший дорогу, по которой должен проехать царь.
Вся эта атмосфера — наша запечатленная история, которую не прочитаешь ни в каком учебнике.
Восторженный плач Клима при виде молодого царя с виноватой диомидовской улыбкой. Может быть, не будь этой улыбки, у нас и революции не случилось бы?
И уж, совершенно анекдотично окончание первого тома, как высокопоставленный китаец присвоил с выставки изумруд — гордость павильона. Плевать, что кому-то не положено, он привык брать всё, что ему нравится.
Недавно в лекции Дмитрия Быкова услышал, что Максим Горький весьма ревниво относился к успешным писателям, но, при этом, оказывал всяческую помощь начинающим.
Что вполне резонно: не из всякого начинающегося получается хороший писатель. И, совсем некстати замечу: десять тысяч писателей сидело в лагерях, две тысячи из них умерло, кого-то и расстреляли.
Надо ли понимать, что боялись их написанных слов, или деятельности? Самого Горького советская власть перевоспитала: от несовременных мыслей пришёл к их замалчиванию, как это весьма успешно проделал в этой эпопее: писал о чём угодно, но только не о злободневном.
