Жизнь клима самгина образы героев
«Жизнь Клима Самгина» в контексте творчества М. Горького. Герой и жанр.
Образ Клима Ивановича Самгина имеет огромное национальное и мировое значение. Это наиболее сложный и психологически тонкий образ во всем творчестве Горького. В романе нет ни одной сюжетной линии, которая не была бы непосредственно связана с Самгиным.
Самгин не красив и не уродлив, у него мелкие невыразительные черты лица. Тося: «А лицо у вас обыкновенное».
Горькому важно дать обстановку, в которой воспитывался герой. Сначала постаралась «кривая семья», взрослые, нелепо восторженный отец («Ваня с праздником», как его метко прозвал Варавка) и равнодушная мать. Ради тщеславия и развлечения выдумали себе мальчика-вундеркинда, отняли у него непосредственность и безмятежность детства. А потом и сам Клим начал выдумывать себя. Маленький Самгин казался унылым старичком, он не умел играть и веселиться. Через всю жизнь пронес он далеко упрятанную зависть к по-настоящему ярким людям.
Не прошли даром и «уроки», преподанные Варавкой. Клим хорошо усвоил мораль «делателя денег»: блага мира принадлежат избранным, остальные – рабочая сила.
На «хорошую» почву упали семена, посеянные «рыжим мудрецом» Томилиным, искателем удобных истин, утверждавшим «неизбежность зла и вражды на земле». От него Клим заимствовал скептическое отношение к прекрасному, циническое неуважительное отношение к женщине.
Горький вслед за Достоевским пользуется «системой двойников». Отраженные самгинские черты выступают в других персонажах либо в заостренном, либо в сниженном виде и тем самым приобретают компрометирующий характер. Самгин повторяется в рассудительном шпионе Митрофанове, в беспринципном Дронове и сам огорченно догадывается об этом. Другой прием Горького – внутренние монологи Самгина и сложные ассоциативные сближения, например, с живописным миром картин Иеронима Босха, которые Клим рассматривает в берлинском музее, созерцая уродливые чудовища-гротески.
Претендуя на роль героя, «вождя», Самгин не способен думать о России, народе, о благе людей. Горький не раз показывает несостоятельность его представлений о путях исторического развития. Самгин восхищается тишиной, в которую якобы погружена патриархальная русская деревня, а, въезжая в «бунтующееся» село, заявляет Дронову, что революция в России невозможна.
К этим формулам Самгин нередко прибегает и в личной жизни. Во взаимоотношениях с женщинами особенно наглядно обнаруживаются гнусность Клима. Это очевидная фальшь в юношеских взаимоотношениях со швейкой Маргаритой Вагановой, это циничное любопытство в интимной жизни с экзальтированной декаденткой Серафимой Нехаевой, это безлюбовный брак с безликой Варварой, это бесстыдные встречи с горничной гостиницы Бланш, за которые он расплачивается деньгами и.т.п.. Такое обилие романов показывает неспособность Самгина к истинной любви.
Создавая образ Самгина, Горький не сгущал красок. Самгин не схема, а живая личность. В этом плане характерна сцена, в которой рисуется растерянность и сострадание Клима во время первой болезни Варвары. Читатель видит здесь его единственный раз плачущим.
Писатель не успел закончить свое произведение. По сохранившимся черновым наброскам и письмам Горького мы можем лишь догадываться о возможном конце Клима Ивановича.
В конце романа Клим ловит себя на том, что «наблюдает за собой, как за человеком, мало знакомым ему и опасным для него». Одинокий и опустошенный, он ставит все тот же роковой вопрос, который не давал ему покоя в юности: «Что должен делать я и что могу я сделать?» Подводя итог жизни своего героя, Горький пишет: «Клим Иванович Самгин видел много, много слышал. Но все проходило, а он непоколебимо оставался зрителем жизни».
Образ Клима Самгина в романе М. Горького
Жизнь Клима Ивановича Самгина раскрыта Горьким как жизнь человека, постоянно находящегося в процессе довольно напряженных, мучительных исканий, но не способного что-либо найти, до конца самоопределиться. Над чем бы Самгин ни думал, сознание его всегда было на перепутье, на перекрестке людей и течений.
Он всегда опасался четкой постановки вопросов, твердых решений, стараясь “ставить свое мнение между да и нет”. Эту неустойчивость прививала Самгину вся обстановка, в которой он воспитывался.
Начиная с детских лет и до конца своей бесславной жизни Клим Иванович Самгин верен самому себе. Клим-подросток уже таит в зародыше все то, что потом будет разъедать, подтачивать изнутри его душу, ум, сердце, волю,— иными словами, разрушать человеческую личность.
Сначала постаралась «кривая семья», взрослые, нелепо восторженный отец («Ваня с праздником»,как его метко прозвал Варавка), холодно-равнодушная мать: ради тщеславия и развлечения праздных умов буквально выдумали якобы «оригинального», интересного мальчика-вундеркинда, отняли у него непосредственность и безмятежность детства. А потом и сам Клим начал выдумывать себя. Маленький Самгин казался унылым старичком в кругу своих сверстников, он не умел играть, искренне и простодушно веселиться, стесняя фантазию детей, смущая их. Через всю жизнь пронес он далеко упрятанную зависть к ярким людям, способным любить, глубоко чувствовать, испытывать радость бытия.
Горький постепенно, одну за другой, снимает с Клима все его защитные оболочки. Писатель разоблачает его без всякого нажима, это естественный закономерный процесс.
Самгин привык гордиться своей яркой, с его точки зрения, индивидуальностью, неповторимостью. В основе его взаимоотношений с людьми лежит неутолимое честолюбивое стремление быть ни на кого не похожим, но вместе с тем и желание выловить в другом все недюжинное, интересное, что могло при случае пригодиться.
Писатель до конца прослеживает процесс обесцвечивания, выветривания души человека старого мира, человека с отсыхающими корнями. Индивидуализм, отстаиваемый Самгиным в качестве основы для всестороннего развития личности, выжигает из его души все мало-мальски светлые задатки, иссушает и опустошает ее (одно время писатель намеревался дать своему произведению название «История пустой души»).
С молодых лет Самгина мучает «смутное сознание зависимости от силы, враждебной ему». Все настойчивее задает он себе вопрос: «Но— неужели я всегда буду жить так? Пленником, невольником?» Почти символический смысл получает в произведении картина разрушений казармы. Много раз потом Самгин, вспоминая, как падала стена, спрашивает себя, как могло случиться, что он, воображая, будто «бежит прочь от нее, как-то непонятно приблизился почти вплоть к ней?».
Напрасно Самгин тщится стать над действительностью, жить вне ее влияний, интересами «чистой» мысли, отдавшись полностью «потоку сознания». На самом деле увлекающий его «поток сознания» порождается действительностью, беспрерывно, вопреки воле человека, перекрещивается с нею, подхлестывается ею. И не над схватками оказывается Самгин, а на протяжении многих десятилетий «живет, кружась в пыльном вихре на перекрестке двух путей».
Как опавший лист в ветреный день, кружится Клим в своих бесплодных поисках «третьего» пути: Петербург и Париж, революционное подполье, крестьянские сходки, кружки «легальных марксистов» и декадентствующих литераторов, ресторанные оргии, где веселится знать, и хлыстовские радения, уездный театр и промышленная выставка, приемная жандарма и революционные баррикады Москвы, вагон поезда, отправляющегося на фронт, и салон модной кокотки, обслуживающей царских сановников,— последнее пристанище Самгина.
Среди всего, что Самгин считал надуманным людьми и лишним для жизни,— писал Горький в одной из редакций романа,— «революционные идеи были наиболее ясно чужды ему». И если он все-таки допускал возможность социальных изменений, то лишь постольку, поскольку «это необходимо во избежание социальных катастроф, желательных безумцам».
Писатель не успел закончить свое произведение. По сохранившимся черновым наброскам и письмам Горького мы можем лишь догадываться о возможном конце Клима Ивановича.
Рассыплется ли Самгин в прах от столкновения с могучей волной народной революции еще до Октября, примет ли посильное участие на стороне Юденича в «спасении России» от революции и на том погибнет, сбежит ли за границу и там сделается сотрудником белоэмигрантской прессы или останется в рядах «внутренней эмиграции», чтобы исподтишка вредить Советам (над всеми этими возможными вариантами окончания книги подолгу раздумывал Горький),— во всех случаях он, бесспорно, кончит как непримиримый противник России, русской революции.
Клим Самгин причислял себя к “лучшим людям страны”, но всерьез не задумывался над вопросом, какую позицию должны занимать эти люди к царящему мраку. Свое душевное состояние Клим еще в юности оценил как “смуту”. Зрелость не подарила ему тишины и ясности. Особенно трудным оказалось разобраться в собственной личности. Нередко он ловил себя на том, что “наблюдает за собой, как за человеком, мало знакомым ему и опасным для него”. Недовольство собой иногда превращается в чувство вражды к себе.
Самгин был бессилен выбраться из жизненной путаницы. Она росла и затягивала его. Постоянно боясь утратить свою индивидуальность, Клим не замечал, что он все больше утрачивает ее. Он довольно часто боится остаться наедине со своими мыслями.
Самгин бездарен в любви, в человеческих отношениях, в жизни. У него нет ни друзей, ни близких.
В конце романа Самгин находится в состоянии полнейшей растерянности. Одинокий и опустошенный, он ставит все тот же роковой вопрос, который не давал ему покоя в юности: “Что должен делать я и что могу я сделать?”
В пятидесятых — рождены,
в шестидесятых — влюблены,
в семидесятых — болтуны,
в восьмидесятых — не нужны.
Ах, дранг нах остен, дранг нах остен,
хотят ли русские войны,
не мы ли будем в девяностых
Отчизны верные сыны.
А. Бунимович
Никогда не думала, что моя дипломная работа, которую я защищала на филологическом факультете Ленинградского университета в 1977 году, могла сохраниться. Машинописный экземпляр дипломного сочинения, написанного сорок лет вот он передо мной – в синей папке с изображением Банковского мостика. Разве можно было предположить тогда, в семмиидесятые, что через призму академических рассуждений на отвлеченную тему, можно увидеть судьбу поколения
1976 год… Ленинград. У меня тогда было странное ощущение времени – в настоящем как будто бы ничего не происходило. Настоящее представлялось какой-то раз и навсегда заданной схемой. Заданной кем, чем? От опасной сути рассуждений на эту тему меня удержал строгий разговор с отцом, которому в отличие от многих не просто довелось увидеть «заграницу», но и поработать там в составе советского торгпредства. Его попытки убедить меня в преимуществе того, что надо ценить все, имеющееся «у нас», мною не воспринимались, но и не оспаривались – зачем?
Для возражений и споров существовал филфак университета. Легкий налет студенческой фронды манил, заставлял подражать в высказываниях, определял моду на книги и имена. Но тогда мне казалось, что существует ещё какое-то сообщество, в котором значимые мысли, мнения не пересказываются, а продуцируются и произносятся громко, ясно и четко. Хотелось не новостей, передаваемых с обязательным понижением голоса, а истин. Истины же с неопровержимостью теоремы могли выводиться только в этом сообществе, причем не из слухов и догадок, а на основе сведений, неизвестных более никому. Мне казалось, что стоит приглядеться внимательнее, и я пойму, кто составляет круг этих интеллектуалов, абсолютно свободных в суждениях, чуть ироничных, защищенных уверенностью в собственной правоте. Моё воображение рисовало мне, как на очередной вечеринке кто-то совершенно по-особому обратится ко мне…
Ожидаемое не сбывалось, но поддерживало интерес ко всему, что не сходилось с официальной точкой зрения. Реальность же соответствовала тому, что можно определить понятием «ленинградское измерение пространства и времени», которое ощущалось как приближенность к тому, что свершилось, случилось, произошло задолго до тебя, но не исчезло, а длилось и продолжалось уже в твоей жизни.
Все было рядом, близко, на расстоянии вытянутой руки – заиндевевший парапет, осененный спокойствием сфинксов, металлическое кольцо, тяжело свисающее с гранитной плиты почти у самой воды… Дотронешься – откликнется спокойным покачиванием, пребывая в полной готовности упруго удержать натянутый корабельный канат, подчинив себе спокойное покачивание парусного корабля … Румянцевский сад, и Cardan solaire на Меньшиковом доме, и Ректорский дом… И паркет ленинградских квартир со следами буржуек – блокадных ран, которые невозможно скрыть, затереть мастикой…
Через два дня меня вызвали на кафедру советской литературы. Тема прозвучала как приговор в сопровождении патетических аккордов Бетховена: «Максим Горький в борьбе с модернизмом (на основе анализа романа «Жизнь Клима Самгина»).
— Ну почему вы так расстроились, Лида? – с участливым удивлением спросила Людмила Владимировна Крутикова. Все знали, что она – жена Федора Абрамова, знаменитого писателя, книги которого входили в перечень обязательных. Саму Людмилу Владимировну, улыбчивую, мягкую, отличало редкое умение одеваться в пасмурном Ленинграде в нежные пастельные тона, за что она получила от студентов прозвище «Светлый образ».
– Тема, конечно, не простая, но я вас записала на спецкурс «История эстетических учений», думаю, вам это поможет…
Поможет, как же… Дальнейшее для меня запечаталось сгустком безотрадности – все будут бегать на каток, проникать на квартирники, веселиться на вечеринках, а я буду сидеть и читать, читать, читать эту бесконечную «Жизнь Клима Самгина»…
Меня все жалели, мне все сочувствовали – вот не повезло, так и не повезло… Тайные недоброжелатели разгулялись с размахом Маяковского: «А наша Лидочка-отличница, оказывается, борцун»…
Яростное неприятие этой темы внушалось необходимостью обязательного оспаривания именно того, что так влекло и манило своей непохожестью, дерзкой новизной, яркой парадоксальностью, терпким вкусом запретного плода. Но главное, надежд на приобщение к тайному кругу интеллектуалов уже не оставалось – никто, никуда меня уже не позовёт, и я никогда не смогу вести упоительных разговоров о сокрытых смыслах, сближении странных значений, толковании тайного знания … жизнь совьется тугой спиралью вокруг раз и навсегда данных правил и запретов и бессмысленно пройдет мимо…
С привычным прилежанием, свойственным отличнице, я посещала лекции по истории эстетических учений. Никто из студентов даже не пытался продраться через увядшую мудрость софистов, Гегеля, Николая Кузанского и всех, кто стремился вывести универсальные составляющие красоты. Периодической системы у них не получалось. Каждый гнул что-то своё, и это «своё», без сомнения, очень умное и значимое, застывало на книжных страницах тяжеловесными формулировками, подобно искусственному кристаллу, способному существовать лишь в пробирке.
Гармония греческих периптеров, имперская мощь римских аркад, ритмичная, как движение легионов, хрупкое обещание вознесенья, воплощенное в готических соборах, тайна леонардовского сфумато, прозрачность пространства рафаэлевых полотен, обволакивающий свет, который струится с картин импрессионистов – все это великолепие существовало совершенно независимо от чьих-то мнений и формулировок. В присутствии реального совершенства потоки умных слов цепенели.
Это чувствовал и сам преподаватель:
– Ну, что ж, сегодня мы завершаем обзор эстетических концепций, разработанных философами-классиками. В качестве итога примите следующее: «Мой друг, теория суха, но древо жизни вечно зеленеет»…
Для постижения смысла жизни неведомого мне Клима Самгина этого явно было недостаточно. А может, дело все в том, что он, этот Самгин, мне просто не интересен: жил как-то непонятно, да вроде как и не жил, а все больше рассуждал об услышанном, как-то странно оценивал и события, и людей… Семестр приближался к концу, а я никак не могла понять, о чем мне надо было писать. И с чем же он, Горький, все-таки вел такой бесконечный спор… и почему это было для него настолько важным… и почему – к будущему он обращался именно со страниц этого романа.
– А сейчас я перечислю студентов, для которых посещение второй части спецкурса, по мнению их научных руководителей, обязательно. Для остальных посещение свободное, но советую помнить: зачет неминуем для всех.
В перечне бедолаг, которым по-прежнему предстояло переворачивать пласты неподъемной эстетической мысли, моя фамилия прозвучала первой. Да-а, от судьбы не уйдешь…
Группа приговоренных изучать эстетические откровения, значительно поредела, теперь мы помещались в небольшой аудитории, где столы стояли в один ряд, все были на виду у преподавателя, что делало невозможным обмен новостями, репликами и записками. Приходилось изображать ученый раж, оставляя замечания в тетрадях друг друга…
Тема: Литературная герменевтика.
В субботу идем на каток, ты с нами?
Не могу, в БАНе заказаны книги.
Ниже шло подобие современного смайлика: изображение существа, представляющего собой нечто среднее между кошкой и зайцем с опущенными ушами.
Герменевтика – способ философствования, центром которого является интерпретация, понимание текста…По сути, все, что составляет материальную и духовную культуру, искусство, можно представить как текст…
Я видела у тебя «Три товарища». Дай.
Самой дали на два дня.
Дай на ночь, утром верну.
Герменевтика располагает большими методологическими возможностями. Познание общества, человеческих отношений, которые возникают в этом обществе, сложный и многогранный процесс. Основной постулат герменевтики заключается в следующем: зачастую, можно многое увидеть, но не все можно понять, а тем более объяснить… (обведено, подчеркнуто и взято в рамку).
Вот оно… Ну конечно же… Ужели слово найдено!? А ведь, действительно, находясь в водовороте событий, все можно видеть, но не все можно понять. Все можно понять, но не все можно объяснить и самому себе, и другому… И, возможно, горьковский роман, который подводит итог переломному периоду в истории России, именно об этом.
Таким образом, одно только присутствие при историческом событии не сообщает объективности оценкам и суждениям о произошедшем. Процесс определения закономерностей, которым подчиняется ход событий, осуществляется во взаимосвязи индивидуальных впечатлений человека, опыта его ближайшего окружения и разнообразных оценок происходящего через призму прошлого и будущего. Но что влияет на глубину ретроспективы: опыт семьи, социальной группы, поколения, народа? Насколько каждый индивид волен избирать меру этой глубины? И разве он не вправе сказать себе: не будем углубляться? Вопросов, моих, собственных, возникало множество…
Обилием впечатлений Клим Самгин не обделен, он свидетель краха народничества, жарких споров революционных марксистов, на его глазах происходит и Нижегородская ярмарка, и коронация Николая II, и кровавая Ходынка, и события революции 1905 года, ему довелось увидеть и фронтовые будни в 1914, и революционные потрясения февраля и октября 1917. На этом историческом фоне отчетливо проступает парадокс: осмысление, может быть, самого значимого периода в истории России Горький осуществляет через призму восприятия героя, который видел, но не понимал, видел и не мог объяснить. Явление для художественной литературы уникальное. Но Горькому почему-то был нужен именно такой герой…
Что заставляет Горького на протяжении одиннадцати лет писать этот роман с эпическим размахом и отнюдь не эпическим героем? Поиски смысла череды социальных революций, не только русских, но и европейских? Определение причин разрушения Российской империи? Доказательство неизбежности того, что произошло в 17-м?
В толстовской эпопее историческое событие присутствует в виде явления, которое требует философско-нравственного осмысления. При этом автор определяет причину и следствие происходящего прежде всего с этических, гуманистических позиций. Участие героев в этих событиях проявляет их представления о смысле жизни.
У Горького все по-другому. Причины, следствия грандиозных социальных явлений – нет, явно не это занимает Горького. Герои предстают, скорее, как вестники, свидетели событий, рассказывающие о них, и все эти известия, свидетельства, рассказы доносятся до читателя через восприятие Самгина, не принимающего участия ни в чем, но бесконечно рефлексирующего по поводу нестандартного определения происходящего…
Модернизм как идеологическое явление противопоставляется идеологии традиционного общества, основанной, во-первых, на доминировании традиции над инновацией, во-вторых, опирающейся на религиозное или мифологическое оправдание этой традиции. С точки зрения другой традиции, модернизм можно понимать как мировоззрение, ориентированное на отрицание традиционных основ.
О, эта вездесущая идеология, символом которой для меня тогда был стол, накрытый красной скатертью, и унылая трибуна в углу обшарпанной сцены, наступит ли время, когда начнут отрицать и тебя?
… Если б знать… Время такое наступит, но если б ведать, что жить без идеологии, значит, жить без идей, а это не интересно, ведь государство без идеологии – корабль без руля и ветрил, а это делает и тебя самого, и всё важное и значимое для тебя очень уязвимым…
Модернизм всегда стремится к изживанию самой истории, его не занимает линейное развитие. Подлинный культ нового может развиваться только на отрицании прошлого во всей его совокупности. Но невозможно строить новую систему на отрицании пустоты – на полном отсутствии фактов, событий, явлений. И в этом смысле модерн нуждается в истории, которую можно подвергать критике, деконструкции и забвению, но которой сам модерн неминуемо принадлежит, хотя и всячески отрицает это родство. Забвение истории – вот, в чем состоит основной проект модернизма.
Уважать прошлое только за то, что оно прошлое, – здесь, пожалуй, есть о чем поспорить, только вот с кем?
Если б знать, что такое может прийти в голову только по молодости лет…
Если б ведать… Разрушительность проекта критики, деконструкции и забвения истории обретет глобальный размах, и все, что будет связано с этим, я испытаю на себе…
Истоки поисков модернизма можно увидеть и в прециозности, и в маньеризме, и в живописи Иеронима Босха.
Ого! А вот это в точку: наш странный герой довольно много времени уделил рассматриванию странных картин. Из всего представленного в берлинской художественной галерее Самгина привлекает именно работа Босха – полотно с изображением хаотического беспорядка, на котором произвол художника разъединил знакомое существующее на части…
Общие черты различных модернистских течений в литературе и искусстве:
• утрата точки опоры, разрыв и с позитивизмом XIX века, и традиционным мировоззрением христианской Европы, в основе чего лежали трагедия Первой мировой войны.
• субъективизм,
• деформация мира или художественного текста,
• утрата целостной модели мира,
• создание модели мира всякий раз заново по произволу художника,
• формализм
Первая мировая – ужас газовых атак, бесконечная протяженность эшелонов, окопов и смертей, тлен надежд и стойкий трупный смрад… Представить все это было несложно: роман-то Ремарка уже был прочитан, как и полагалось, за одну ночь…
И получалось, что тогда, в начале века, в поисках ухода от безнадежности, в которую обратилась действительность, художественная элита задалась мыслью обрести обособленное интеллектуальное пространство для взращивания собственных откровений, постижения смыслов, степень значительности которых отныне определялась степенью отдаленности от реального мира.
Там, на этом интеллектуальном пространстве, важным будет не общее, а частность, не картина мира, а деталь, не панорамный объем, а точка плоскости, в границах которой ищут не смысл, но возможность индивидуального переживания по поводу смысла. И совсем не важно, что точность толкований утрачивается, – теперь не это главное. Канон отвергается, традиции растворяются в неистовом стремлении к эпатирующей оригинальности. Оценочные критерии отныне исходят из принципа «это хорошо настолько, насколько отрицает традицию».
…. Если б знать, чем обернется утрата традиционного мировоззрения. В контексте этой утраты даже персонажи Босха покажутся не такими уж порочными… Если б ведать, к чему приведет умозрительное разрушение целостной картины мира, возникающее сначала как некое эскизное допущение, ведь художник, творец или деятель, мыслитель, политик – он не просто так замахивается на реальность, он – «право имеющий», а право это не кодексом, не законом, не совестью, не верой устанавливается, а только собственным представлением. А в основе-то этого представления – что?
Но до осознания того, что скрыто за этими бесконечными «если б знать, если б ведать», ещё очень далеко. А тогда я была увлечена ощущением появившегося у меня в руках магического кристалла, сквозь грани которого можно было прояснить смысл романа. И еще какое-то неясное, пунктирно обозначенное предчувствие: игра в разрушение понятий столь же опасна, сколь и увлекательна.
Это еще не до конца сформулированное предчувствие было настолько важным и значимым, что поделиться я могла только с теми, кто составлял интеллектуальное сообщество, в которое мне так хотелось войти. Только они могли оценить значительность сделанного мною открытия, да, в сущности, говорить и спорить обо всем, что казалось важным, я хотела только с ними.
Балтийский ветер по воле неурочных декабрьских оттепелей запирал в устье невское течение, грозил высокой водой. Cardan solaire на Меньшиковом доме пытались удержать время, которое раскачивалось порывистым невским ветром в свете уличных фонарей – из зимней мглы на мгновение возникала стела «Румянцевым победам», тени сфинксов на снегу, колонны Академии художеств, мост лейтенанта Шмидта. Нечеткость треугольной тени на циферблате обладала способностью обозначать время в особом измерении – Петербург, Петроград, Ленинград…
Несколькими неделями позже я стояла перед преподавателями кафедры советской литературы и докладывала предварительные результаты работы по теме. Никому не было известно, о том, что было передумано и перечувствовано мною в диапазоне от отчаяния, внушенного горечью утраченных иллюзий, до убежденности в свой правоте. И убежденность эта вполне профессионально основывалась на тексте – я просто сделала все так, как меня учили. Именно с помощью текста романа я могла с уверенностью доказать каждое из собственных утверждений, за каждое из них я готова была сражаться до конца – так вот, оказывается, для чего нам нужны поражения…
Уважаемая комиссия! На первом этапе работы над темой «Горький в борьбе с модернизмом» мы пришли к выводу, что роман «Жизнь Клима Самгина» представляет собой художественное произведение о процессе осмысления действительности, о причинах, приводящим к ошибочным суждениям и выводам, о тех последствиях для человека и общества, к которым может привести следующая максима Самгина: «Многие стремятся к познанию истины, но кто достиг её, не искажая действительности?»
Мы не согласны с теми, кто рассматривает этот роман как роман об уничижении интеллигенции, о её неспособности проникнуть в суть происходящего, повлиять на ход событий, поскольку Клима Самгина нельзя назвать интеллигентом в полном смысле этого понятия, которое восходит к латинскому «intelligens» — понимающий, мыслящий, разумный. Некоторые толкования слова обращают внимание на его связь с латинским же глаголом «intellego», выделяя в качестве лексически значимой части морфему «legо», обозначающую возможность определять связь между различными фактами.
Клим Самгин, напротив, предстает как человек, от которого суть вещей оказывается непонятой именно потому, что он не наделен способностью связывать, соединять отдельные факты и впечатления. Более того, главный герой романа, пытаясь осмыслить сложную, противоречивую действительность, стремится свести всё к понятной для него детали, что становится причиной неоправданного упрощения реальности. В результате целостный мир распадается для героя на отдельные фрагменты, из которых он, Клим Самгин, может составить очень неполное, а иногда просто искаженное представление о действительности.
Глубинный смысл происходящего оказывается для него скрытым.
Перед глазами героя романа проходит цепь событий, имеющих для России судьбоносное значение, но человек, не наделенный способностью понимать и объяснять объективную реальность, неизбежно окажется на обочине истории.
Почему все попытки Клима Самгина объяснить увиденное оказываются абсолютно бесплодными? Почему образованный, достаточно эрудированный человек не в силах постичь происходящее?
Горький отвечает и на этот вопрос, обращая внимание читателя на то, что Клим Самгин пытается объяснить происходящее с помощью игры слов. К чему приводит подобный способ восприятия реальности? – К тому, что слово утрачивает исходный смысл, становится скорлупкой без ядра. А раз можно играть со словом, то значит можно играть и со смыслом. Но вне слова нет понимания, нет объяснения. Деформированное, лишенное смысла слово равным образом деформирует, лишает смысла и прошлое, и настоящее, и будущее.
Не случайно в романе цитируются строки Сологуба, ставшие, по сути, альфой и омегой модернизма:
И что мне помешает
Построить все миры,
Которых пожелает
Закон моей игры.
Игра словами, смыслами, формами становится доминантой модернисткой литературы и изобразительного искусства. Само по себе это, конечно же, не отрицает творческого таланта художника, его мастерства, но отображение реальности, скроенное по «законам моей игры», не в силах полно и достоверно представить действительность.
Широкая панорама российской жизни конца XIX начала XX века будет изображена в романе в высшей степени реалистично. И в эту обстановку, столь реалистичную, столь достоверную Горький помещает некоего Клима Самгина, который видит, но не понимает, хочет понять, постичь, но не может, поскольку сам процесс познания он сводит к бесполезной словесной игре.
Иными словами, Горький помещает в абсолютно реальную действительность героя, сознание которого «скроено» по модернистским лекалам.
Я утверждаю, основа желаемой бесспорности моих утверждений – текст; доказываю – система моих доказательств опирается на текст; спорю – любые контраргументы способен опровергнуть только текст; делаю выводы – объективность выводов обеспечивает текст.
Так меня научили. Отныне и навсегда.
Итак, выше мы указали на изъяны рационального начала нашего героя, опасные последствия которых Горький показывает читателю на протяжении всего романа. Но отношение к окружающему миру, взаимодействие с другими людьми определяет не только разум, но и чувство, не только и не столько знание, сколько мораль. И здесь мы уже вступаем в сферу нравственных аксиом, вне которых русское понятие «интеллигентность» не существует. Содержание этих нравственных аксиом традиционно составляют такие категории как «совесть», «сострадание», «милосердие», именно они в сочетании с определением «деятельное» позволяют прояснить суть понятия «гуманность», «человечность», заставляя вспомнить знаменитое чеховское высказывание: «За дверью каждого счастливого человека должен стоять кто-нибудь с молоточком, постоянно стучать и напоминать, что есть несчастные…»
Клим Самгин равным образом не наделен ни способностью объективно анализировать действительность, ни способностью сочувствовать, сопереживать.
Трудно соотнести мировоззрение такого человека с высоким смыслом понятий «сострадание», «милосердие», которые с детства для него размыты фразой: «А был ли мальчик?»
Было бы неверным определять понятие «интеллигентность» простым сложением рационального и нравственного. Вспомним Льва Толстого, который показал, как определяет судьбу героев «ум ума» и «ум сердца», каких глубин в понимании человеческого бытия может достичь «ум ума», но как много в череде сменяющихся событий, впечатлений, чувств может прояснить именно «ум сердца». Для подлинного русского интеллигента сам поиск рационального в основе своей имеет нравственное начало.
… Я утверждаю, доказываю, аргументирую…
– Ну что ж, Лида, самое главное, теперь вам известно, что и как вы будете отстаивать… Если бы знать, что будут значить для меня эти слова Людмилы Владимировны Крутиковой! Если б ведать, что через три года я покину Ленинград и моим городом станет Севастополь, и она перед моим отъездом будет говорить: «Не надо вам уезжать, Лида, не надо, ваше место здесь, в аспирантуре, дома-то и стены помогают…
– Ну, что вы, ведь не заграницу же я уезжаю…»
И еще никто не знает, что произойдет совсем скоро, в 90-х, когда причины катастрофы выстроятся в неизбежном порядке: можно видеть – стране нужны перемены, но не понимать, что необходимо для их осуществления; можно понимать, что кто-то, не спросив тебя, решил оплатить собственные амбиции разрушением страны, но еще некому объяснить, что влечет за собой конвертация судеб в долларовый эквивалент.
И ни мне, ни моим друзьям неизвестно, кого и куда приведут странные сближения символов, знаков, идей, которые неожиданно проступят из давних разговоров, мимолетных встреч, случайных, на первый взгляд, событий…
Декабрь 2003. Красный корпус Национального Киевского университета. Моё выступление на научно-практической конференции неожиданно прерывается резким замечанием одной из участниц:
– А почему вы делаете доклад на русском?
– Так ведь я из Севастополя. – Это объясняло абсолютно всё для меня, но не для моих слушателей, которые вдруг стали выкрикивать что-то похожее на лозунги и потрясать желто-блакитной конституцией Украины… Крики и шум стихли только после того, как ведущий дал слово седовласой даме, профессору Таллиннского университета, перечень её регалий занял в программе конференции две строки… Академическая обстановка конференцзала и интеллигентная внешность дамы-профессора внушила спасительную мысль : сейчас все непременно выстроится в соответствии с логикой, столь же привычной, сколь и неопровержимой, – факт, аргумент, причина, следствие, общий вывод…
– Уважаемые коллеги, – угро-финская медлительность речи магическим образом подействовали на присутствующих: все они обратились в благоговейное внимание.
– Мы прошли свой путь, – продолжала дама, – и имеем результат: Эстония – член Евросоюза. – По залу прошелестел восхищенный шепот. – Теперь этот путь предстоит пройти вам. Но лучше, если на этом пути вы будете иметь союзников. Начинать надо с малого. Давайте, предложим нашей гостье из Севастополя стать нашим другом, поможем ей разобраться в том, насколько изменился мир. Думаю, что господин ректор предоставит возможность пани Литвиновой стать соискателем и выполнить кандидатскую работу на тему «Изменение менталитета жителей Севастополя в процессе трансформации города из российской военно-морской базы в туристический центр европейской Украины». Формулировка пока примерная, но суть, надеюсь, и госпоже Литвиновой, и всем присутствующим понятна…
– Прекрасное предложение, – поддержал даму-профессора ведущий, – не так ли, пани Литвинова?
– Нет, нет, это невозможно… Севастополь – Черноморский флот – Лев Толстой – Первая оборона – Малахов курган (я там живу неподалеку) – часовня у Дома офицеров с названиями полков на мраморной стене часовни у Дома офицеров, среди них – Арестантския роты… туда отец все время клал цветы, когда еще будучи ленинградцами, мы приезжали в Севастополь… я только после перестройки узнала, что он брал Сапун-гору в составе штраф-батальона… «белый город на синем морском берегу, сорок бухт и без счета огней»… серые эсминцы у Минной стенки… Что может измениться здесь?
Зал молчанием отделил меня от происходящего.
– К власти на Украине должна прийти элит-ттаа, – закончила своё выступление дама-профессор.
И всё происходящие опять сойдется в фокусе горьковского романа: и стремление подчинить действительность законам своей игры, неотвратимо ведущей к потере смыслов, и бесплодность рационального начала, существующего вне категорий «память и совесть», и попытки причислить себя к элите на основании отрицания того, что для других является значимым и важным.
Но как до этого ещё так далеко… Я стою перед преподавателями кафедры советской литературы и с текстом в руках упоенно объясняю своё понимание горьковского романа, сверяясь со смыслом подчеркнутых карандашом строчек, и мне еще неведомо чувство утраченной родины, которое возникнет в оранжевых сполохах 2004 года. И еще никому неизвестно, кого и к какому барьеру поставит судьба.
Мог ли кто тогда предположить, что однажды академическим пространством станет для меня зал заседаний Севастопольского городского Совета, где в статусе депутата мне придется отстаивать русский язык.
И никто, никто еще не знает, что в 2005-м весь Севастополь будет наблюдать за непримиримым противостоянием выпускницы Ленинградского университета 1977 года и профессора филологии Таврического национального университета В.П. Казарина, направленного «оранжевым» президентом Ющенко на должность главного украинизатора Севастополя.
– У вас очень серьезный оппонент – русист с мировым именем, Владимир Павлович Казарин. Вы должны быть более убедительны, чем он, и при этом остаться исключительно в рамках филологии, никакой политики – СБУ не дремлет. Сумеете? – Не знаю, кому я тогда кивнула в ответ, председателю городского Совета или все-таки Людмиле Владимировне Крутиковой…
И стоя на трибуне, я с академическим бесстрастием буду говорить:
– Для сохранения литературной нормы русского языка в последующих поколениях необходимо …
На следующий день одна из городских газет опубликует мое открытое письмо к профессору Казарину:
Уважаемый коллега, как филолог-русист, Вы не можете не знать, что литературная норма русского языка воспроизводится в последующих поколениях только при системном изучении школьниками русских классических текстов XIX века. Думаю, что вам хорошо известно, к каким последствиям ведёт «растворённость» русской литературы в предмете «Зарубежная литература», преподаваемом ныне в средней школе. Такие подходы к преподаванию русского языка и литературы, изъятие этих предметов из системы государственного тестирования неизбежно приведут к тому, что русскоговорящие дети постепенно утратят навык чтения и понимания классической русской литературы, не овладеют культурой родного языка, потеряют к нему какой-либо интерес.
Полагаю, что ощущение реальной угрозы, нависшей над всем, что имеет пометку «русское», что относится к русскому миру, что составляет суть русского национального самосознания, должно заставить тех, кто служит великому русскому слову, стать рука об руку. Ведь помимо партийных уставов и официальных циркуляров есть «Слово о полку Игореве».
Но профессор Казарин будет рассуждать о закономерностях глобализации, до конца понятных только интеллектуальной элите, и займет место в другом строю, абсолютно несообразном его статусу филолога-русиста. Извечные метания интеллигента? Полноте, интеллигента ли? Это мы уже проходили : см. «Жизнь Клима Самгина»…
Об авторе: Литвинова Лидия Евгеньевна, филолог-русист, выпускница Ленинградского государственного университета 1977 года, с 1981 года проживает в Севастополе, ведет преподавательскую и просвещенческую деятельность; с 1995 года по настоящее время является учредителем и директором Частного учреждения среднего профессионального образования «Педагогический колледж №2».
С 2006 по 2011 год – депутат Севастопольского городского Совета. Вела активную работу по защите русского языка в условиях Украины: являлась руководителем группы по подготовке и реализации Программы развития русского языка в Севастополе, секретарем Консультативного совета по языковым проблемам, автором Декларации защиты прав русской культуры, организатором Общегородского родительского собрания по вопросам обучения школьников на родном, русском языке. Выступила инициатором Договора общественности с Севастопольской городской государственной администрацией, Управлением образования и науки СГГА и Севастопольским городским Советом о функционировании русского языка. Вела активную работу в качестве члена Координационного совета организаций российских соотечественников при Россотрудничестве.
В 2011 году награждена знаком «За заслуги перед городом-героем Севастополем». В канун русской весны выходит роман Л. Литвиновой «Любить Россию в непогоду», удостоенный в 2015 г. литературной премии им. Л.Н. Толстого.
