Какого чёрта ты в шортах?
Дмитрий Игнатов потерял ногу из-за военной травмы — во время дислокации на него упала ракетная установка. В госпитале он очнулся уже без ноги, но был уверен: все наладится. Сейчас Дима — самый известный киборг России, спортсмен и телеведущий.
Читайте также :
Я часто отшучиваюсь, что на меня напал медведь или редкая медуза на съёмках документального фильма съела ногу, сам чудом уцелел. В действительности всё прозаичнее. В армии на меня свалилась ракетная установка С-300, которая оказалась неправильно установлена. Принцип простой: есть прицеп, к которому подъезжает машина и забирает установку, которая находится то в боевом, то в походном состоянии. В тот злополучный день она стояла неровно, я проходил мимо, а она завалилась набок. Все случилось настолько быстро, что я не успел среагировать. Казалось, что под установкой я лежал вечность (в реальности не больше 20 минут). После приехал кран, и освободил меня из-под установки. К сожалению, сознания я не терял, помню абсолютно всё, кроме момента самого падения. Помню как кричал, молился, помню, как мне закрывали глаза, чтобы не смотрел на ногу, держали меня за руку, пытались отвлечь внимание. Всё как в фильмах. Отключился я уже в больнице, без ноги.
Сам я очень позитивный, и это мне невероятно помогло. Помню, как в палату пришла девушка-психолог. Она начала задавать вопросы и внесла заключение: «психолог нужен мне, не ему». Но были, конечно, и неприятные моменты, страх. Однажды в больнице мне приснились фашисты, перестрелка, я даже описался во сне. Было очень стыдно. Но под такими препаратами, как я был, это нормально.
Существуют социальные моменты, связанные с восприятием людей. Скажем, ты стоишь в больнице или в каком-то учреждении, где у тебя есть право пройти без очереди, а тебя не хотят пропускать. Говоришь: «Я инвалид. Можно пройти без очереди?» Отвечают: «Нет, нельзя». Тогда говоришь: «Послушайте, я занимаюсь паралимпийским спортом. Вполне возможно, я буду скоро защищать нашу страну. Можно пройти?» Но оказывается, у нас некоторые люди вообще не знают, кто такие паралимпийцы.
В Цюрихе на «Кибатлоне» я занял четвертое место. В России планирую участвовать в «Кибатлетике», проекте компании «Моторика», куда меня зовут ведущим, но я готовлюсь именно к соревнованиям. Сейчас готовлюсь к чемпионату России по плаванию. Люблю греблю, кроссфит, бег, плавание.
На момент травмы я считался военным, получил компенсацию от Минобороны, её хватило на первый взнос на квартиру в Мытищах, где я живу, и на часть моего первого протеза.
Вообще говоря, в этой истории был ответственный человек, но он растил ребенка, так что мы в семье решили судиться не с человеком, а с министерством. Ногу за 3 миллиона я тоже получил «от государства». Но я воспринимаю это не как подарок, считаю, что свой протез я взял в аренду, я же, как и все, плачу налоги. Грустно думать, что деньги ушли на чиновничьи излишества, мне приятнее считать, что они пошли на доброе дело – ногу ампутанту.
Но такую ногу, как мне, дают далеко не каждому. Чтобы получить её, надо доказать государству, что ты активный гражданин, не сидишь дома. Многие ведь получают протезы и не ходят на них. Ставят в углу дома, чтобы пылился. На самом деле без системы реабилитации не так просто привыкнуть к протезу. Даже я свой новый протез до сих пор осваиваю, хожу прихрамывая.
Читайте также :
В этом смысле правильная система в Исландии, где сначала человеку предлагают пробный механизм — простенький, но с датчиками, по которым можно отследить, как часто ты им пользуешься. Когда сдаёшь тестовый протез, есть два варианта: либо показатели на уровне, тогда тебе выдают дорогостоящий классный протез, либо ты им не пользуешься, и тогда к чему тебе протез за 5 млн?
В России же существует только какой-то опросник, в котором легко можно соврать. В моем случае есть вариант заглянуть в соцсети, но в большинстве случаев этого, конечно, не сделаешь. Если не врать, то нужно выбивать. Это опять тема с желанием и хотением. Если просто сидишь дома, тебе не принесут протез, который ты хочешь. Нужно приложить усилия.
Моя пенсия – 15 тысяч рублей в месяц. Можно ходить почти во все музеи бесплатно, ездить в транспорте по Москве. В Подмосковье дают только четыре места в каждом автобусе, так что я борюсь за них с другими льготниками.
Также есть бонус при получении шенгенских виз, можно не платить консульский сбор. Это работает и с сопровождающими, приводишь друга и говоришь, что он твой сопровождающий, вжух, и вы с визами.
Иногда бывает бесплатная парковка в торговых центрах. Хотя, как правило, все занято не-инвалидами. В метро тоже бывает по-разному. Я ведь имею полное право сидеть в вагоне. У меня нет ноги, есть удостоверение. Но здесь часто сталкиваешься с обвинениями, так что я либо стою, либо, если очень устал, применяю коронный трюк.
На хамство и агрессию у меня есть секретный ход, особенно, когда после тяжелой тренировки я еду домой в трамвае или метро и на меня начинает кричать злобная «тетка»: в ответ на крики и причитания «молодой человек, постоять не хотите», я просто беру в руки протез и вращаю его на 360 градусов. Одни убегают в конец вагона, выходят, некоторые даже крестятся. Но большинству, конечно, становится стыдно. Поджимают губы, извиняются.
Читайте также :
С протезами — как с гаджетами, каждый год выходит что-то новое. Нынешний мой протез, например, дольше держит заряд. К тому же он влагозащитный, я легко могу зайти с ним в душ, бассейн, даже в море. К слову, существуют протезы и дороже 3 миллионов. Такие единичные прототипы, которые умеют шевелить пальцами, которыми ты чувствуешь, гладкое это или шершавое, горячее или холодное. Я же своей киберногой не могу такого испытать. Но даже если я и куплю подобный протез, то не смогу пользоваться, потому что придется постоянно жить в стране изобретения, связываться с разработчиками.
Вообще, надо понимать, что протез – это конструктор. Мой, например, состоит из трех частей. Главная – гильза. То, куда вставляется нога. Ее создают по слепку в Москве. Дальше идет коленный модуль. Он немецкий. Потом стопа – исландская. Но под свои задачи можешь менять эти части – брать их от разных компаний, главное, чтобы было удобно киборгу. Например, если дать мою коленку какой-нибудь бабушке, она не справится с протезом, просто не поймет, как им пользоваться, не сумеет распорядиться всей функциональностью.
Когда сказали, что будет ампутация, я подумал: «Слава Богу». Как жить с протезом ноги
Сейчас Александр женат во второй раз, воспитывает троих детей и руководит организацией «Содействие больным саркомой». Для этих людей одно из самых сложных решений – операция по ампутации больной ноги или руки. Бочаров помогает им принять неизбежное и жить дальше, тем более что современный протез – это практически собственная нога.
Александр с женой Юлией. Фото: Yulia Bocharova / Facebook
19-летний Александр Бочаров, конечно, не был готов к ампутации левой ноги. Он старался избегать этой темы и менял врачей, как только те начинали говорить про операцию. С юношеским максимализмом и пафосом Александр заявлял маме, что хочет, опустив голову, видеть оба ботинка.
К тому моменту он уже несколько лет боролся с остеосаркомой. В левую ногу вместо сустава, который пришлось удалить вместе с опухолью, ему поставили эндопротез — искусственный сустав, но, как это часто бывает, возникло инфицирование. Пока врачи боролись с инфекцией, случился рецидив опухоли, она поразила больший участок, появились метастазы в легких, и ампутация ноги, причем на достаточно высоком уровне, была уже вопросом жизни, а не желания. К тому же опухоль росла и доставляла сильную боль.
— Опухоль была уже таких размеров, что она не помещалась в мой ортез, который держал ногу без сустава, поэтому несколько месяцев я мог только лежать. Когда сказали, что будет ампутация, я подумал: «Слава Богу», — рассказывает Александр.
Сразу после операции он почувствовал облегчение. Год ходил на костылях, а потом попросил самый простой в использовании протез, чтобы как можно быстрее научиться им пользоваться.
— Давай сделаем тебе получше? — предлагали врачи.
— Нет, я хочу, чтобы встал и пошел. Чтобы дорогу можно было перейти, пока горит зеленый свет светофора.
Первый протез Александра был по сути палкой, сгибающейся в области колена, и как научился он ходить на этой палке — неправильно, резко — так и продолжает ходить неправильно уже на суперсовременном протезе за три миллиона рублей. На самом деле была еще одна причина, почему Бочаров не думал о качестве протезирования — три года после операции, до 2010-го, он был пациентом паллиативного отделения.
Сейчас у Александра современный электронный протез
— Прогноз неблагоприятный, я скоро умру, зачем мне этот протез? Я такие соображения никому, конечно, не озвучивал, особенно маме. Пока я занимался метастазами в легких. И в принципе, так как я уже на костылях адаптировался и так как мне убрали основной источник боли и дискомфорта, для меня это уже была свобода.
Я жил в 60 километрах от Москвы, в деревне, но при этом на этих костылях ездил в Москву — идти мне 400 метров до остановки, потом ехать полтора часа в автобусе, потом эскалаторы, метро, час пик. Сначала я просил друзей сопровождать меня, потом подумал, что они же не могут быть постоянно со мной, у них свои дела, а мне надо справляться самому. Иногда в метро в час пик меня толкали, я падал. Правда, не всегда помогали подняться. Сначала меня это удивляло, а потом я спокойно стал к этому относиться — у каждого свое видение проблемы.
Когда, вопреки прогнозам, Александр Бочаров вошел в ремиссию, друзья-благотворители помогли ему купить электронный протез. Еще через несколько лет он получил протез от государства.
— Когда тебе дают протез, кажется, что все просто — наденешь и пойдешь, ты же раньше ходил, знаешь, как это делать на двух ногах. Но оказывается, здесь давит, тут жестко, там неудобно, и тогда ты думаешь — на нем стоять-то невозможно, как на нем ходить вообще? — рассказывает Александр. — Потом протезисту говоришь, где тебе мешает, и он исправляет эти моменты, потому что иначе будет постоянно натирать и образуется рана на культе. Дальше учишься ходить: сначала брусья, ты вдоль них ходишь с двумя опорами, тебе рассказывают, как ставить ногу, как плечи держать. Лучше это делать перед зеркалом, потому что мозг автоматически идет по пути наименьшего сопротивления — протезом ты неосознанно делаешь короткий шаг, а своей ногой длинный. Надо мозг переучивать.
Все зависит от того, насколько человек хочет научиться ходить, говорит Бочаров. Кто очень хочет, может освоить протез за месяц, кто ленится, как он, тому нужно больше времени, а кто-то совсем отказывается от протеза или использует его возможности по минимуму, в основном передвигаясь на костылях, потому что считает, что не справится.
— Вообще научиться ходить на протезе — это как научиться ездить на велосипеде, не нужна ни физическая подготовка особенная, ни особые усилия. Нужно понять технику и научиться держать баланс, но, конечно, лучше, когда занимаешься с реабилитологом и поддерживаешь в тонусе не только мышцы ампутированной ноги, но и все тело, — рассказывает Александр.
Государство предоставляет бесплатно два протеза — для душа и основной, основной можно менять раз в три года. В случае с онкологическими больными государство оплачивает дорогой электронный протез, только если человек пять лет прожил в ремиссии. Почему именно такая цифра, Бочаров не знает, ведь рецидив может возникнуть и на шестой год. Неэлектронные, которые тоже очень активны, но стоят до миллиона рублей, можно получить сразу.
Протез ноги — модульная конструкция, то есть состоит из нескольких частей: стопа, она компенсирует нагрузку на спину, смягчает удары, потом голень, коленный модуль и культеприемная гильза, которая уже крепит протез к культе. Есть еще поворотный модуль, удобная, маленькая, но очень дорогая штука. За счет этого можно подогнуть ногу под себя или, наоборот, поднять на уровень рук, чтобы, например, завязать шнурки. Выглядит не очень приятно, поэтому Александр всегда предупреждает, когда собирается это сделать. Устройство культеприемной гильзы позволяет носить протез неограниченное количество времени. Ощущение, говорит Бочаров, такое же, как когда долго ходишь в обуви — теоретически в ботинках можно даже спать, но какое облегчение чувствуешь, когда снимаешь их после долгого дня.
Современный электронный протез — это практически собственная нога. Он, конечно, стоит, как дорогой автомобиль или однокомнатная квартира в недалеком Подмосковье, зато почти полностью обеспечивает качественную жизнь, только получить его непросто — придется как минимум сразиться с бюрократической машиной. Чтобы государство оплатило протез за три миллиона, Бочаров прошел повторное медицинское освидетельствование и подтвердил инвалидность.
— Несмотря на то что у меня есть все документы, там проверили все, вплоть до того что измерили рост, объем груди. Они выясняют, насколько он тебе нужен, так как есть определенные показания и противопоказания, и они парадоксальны, — рассказывает Александр. — На электронном протезе легче и безопаснее ходить, ему можно больше доверять, это позволяет снизить нагрузку на здоровую ногу, позволяет активнее ходить по лестницам и тратить на это меньше энергии. И наоборот, чтобы ходить на неэлектронном протезе, нужен определенный навык, там идет сильная нагрузка на суставы, перекос по спине, поэтому возникают проблемы с позвоночником и сердечно-сосудистой системой. А по закону человеку, у которого и так уже есть проблемы с этим, положен протез, на котором тяжело ходить.
Александр на тренировке
В ответ на вопрос, что нельзя делать, если у тебя протез ноги, Александр смеется:
— Не знаю, придумайте что-нибудь. Мне ничего в голову не приходит.
Протез имеет несколько режимов работы, например, базовый, йога, эллипсис. Менять их можно с помощью приложения в телефоне. Раз в пять дней протез нужно заряжать, выглядит это достаточно футуристично — светящаяся синим нога, подключенная к розетке. Сам Бочаров сравнивает этот процесс с зарядкой электромобиля. Обычно он ставит протез заряжаться на ночь, но иногда может подзарядить «ногу» от прикуривателя в машине.
Подзарядка протеза в машине
А недавно Александр встал на беговой протез:
— Нельзя передать эти ощущения, когда ты 12 лет не прыгал и не бегал. Я забыл, как прыгать на двух ногах, сначала мне даже помогали — держали за руки. Прыгаешь как дурачок и не можешь остановиться, набегаться, напрыгаться. Я же раньше, как Форест Гамп, всегда бежал. Такое счастье было снова испытать эти ощущения.
Еще 10 лет назад, когда Александр шел по улице в шортах и светил новеньким механическим протезом, люди оборачивались и едва не показывали пальцем. Сейчас человеком с протезом руки или ноги никого уже не удивишь, но даже в те не самые простые времена у Александра не было главного, что мешает жить полноценно, — синдрома инвалида.
— Я не ощущал себя инвалидом благодаря моим друзьям. Невзирая на то, что я был на химии, без волос и ресниц, на костылях, прятался от солнца, они проводили со мной время и прекрасно справлялись с тем, чтобы меня никто не пнул, не толкнул в толпе. Без сожаления, без жалости, они относились спокойно к моей болезни, а о помощи зачастую не надо было даже просить — они сами видели, что мне нужно, — рассказывает Александр.
Если подопечным организации «Содействие больным саркомой» не так повезло в жизни, ее руководитель Александр Бочаров сам становится для них позитивным и жизнерадостным другом. Он ездит в больницы, часто по приглашению врачей, и всем, кто боится и оттягивает неизбежное, на своем примере показывает, что с протезом можно жить.
С протезом Александр Бочаров ведет активный образ жизни
— Некоторые настолько боятся ампутации, что 15 лет мучаются с этими инфекциями, врачи кульбиты делают, пытаются сохранить ногу, а она уже нормально не функционирует. Одна девушка так 14 лет жила, потом все-таки решилась на операцию, причем ей ампутировали ногу с вычленением бедра из таза. Протезист спрашивает меня через какое-то время, где она, почему не приходит делать протез. А ей некогда, нога ей не мешает, она зажила — конкурсы красоты для инвалидов, мероприятия разные, у детей олимпиады.
Для своих детей Александр придумал историю — говорит, что пират. Сын-второклассник доказывает друзьям, что папа воевал на море, сражался с Саркомотом, тот его ужалил, другой пират наступил на ногу. А крови много было? — спрашивают дети. — Много! — отвечает, — но потом доктор на корабле все зашил.
С детьми. Фото: Yulia Bocharova / Facebook
— Детям вообще очень нравится, и взрослым иногда удобно. У нас деревня небольшая, и вот я стал свидетелем, как внук пытался отпроситься у бабушки на футбол, а она его, наоборот, загнать домой. Когда ее аргументы, почему не надо играть в футбол, закончились, она придумала: «Вон Бочаров тоже в футбол играл, ему ногу отрезали». Но я не обижаюсь на такое, конечно. Что обижаться?
Фото: Анна Гальперина, Александр Бочаров / Facebook
«Вы не человек, вы инвалид»: как бывший артист театра 25 лет живет без ног
У Виктора Марчука нет обеих ног. Врачи ампутировали их ему по колени из-за болезни сосудов. Протезы носить он не может – особенность заболевания такова, что протезы мешают циркуляции крови, и, надевая их, Марчук испытывает невыносимую боль. Так что уже четверть века он вынужден передвигаться на коленях. Однако сейчас встал вопрос о том, что колени ему, может быть, тоже придется отрезать. Как Виктор Иванович будет жить дальше, совершенно не понятно. Сейчас Марчук лежит в железнодорожной больнице. Именно там, в 7-й палате, я навестил его и узнал его историю. Совершенно ужасную историю.
ГАЗОВАЯ ГАНГРЕНА
Все началось в середине 80-х. Марчук был солистом оперетты нашего Музыкального театра. Он был на гастролях в Калининграде, ходил по пляжу, собирал янтарь и вдруг почувствовал, будто ногу сковало льдом. Сел, потер, вроде прошло, но дома это стало происходить все чаще и чаще. Молодой человек пошел к врачу и услышал жуткий приговор:
— Считайте, что у вас больше нет ноги.
Марчуку в тот момент было всего 36 лет.
Года три после этого доктора старались лечить Виктора терапевтически, каждые несколько месяцев клали его в больницу, но в 1987 у него началась газовая гангрена, и спасти ногу было уже не возможно…
— Отошел я от наркоза — рассказывает Виктор Иванович. – Ноги нет. Отмучился, думаю. Но гляжу, на второй ноге почему-то нагнаивается мизинец. Врачи сказали, что это тропическая язва.
И в течение следующих семи лет ему по кусочку отрезали вторую ногу. Сначала палец, потом часть ступни. Пытались оставить хотя бы пятку, чтобы он мог нажимать на педали в машине. Но, в итоге после 22 операций от левой ноги, так же, как и от правой, осталась лишь половина.
— Все, кого я знал с похожими болезнями, поумирали уже, — говорит Марчук. – Меня спасло то, что бросил пить и курить и взялся за гантели. Каждый день поднимаю гантели по 14 килограммов. До последнего времени подтягивался 9 раз. Сейчас, правда, расслабился, больше трех раз не могу… А сначала страшно пил. Но однажды пришел ко мне врач «скорой» и сказал, что помнит меня еще по сцене. «Прекратите, — сказал, — пить! Вы еще можете петь!». И так как-то он это сказал, что на меня подействовало. Я уже 21 год не пью и 19 не курю.
Виктора Ивановича приглашают петь на разные мероприятия, и он с удовольствием откликается. Выступает бесплатно. Очень любит играть на баяне. В общем, за 30 лет, насколько это возможно, привык к своему недугу… Но недавно у него начало болеть и нагнаиваться правое колено.
ВЫ НЕ ЧЕЛОВЕК, ВЫ ИНВАЛИД
— В апреле у меня на колене образовалась какая-то шишечка, — рассказывает Виктор Иванович. – Врачи успокоили, что, мол, ничего страшного, и выкачали жидкость. Но затем эта шишка начала набухать каждые два дня.
В конце концов врачи сообщили, что там уже накапливается не жидкость, а кровь, что есть угроза заражения, и рекомендовали Марчуку лечь в больницу.
— Я отправился в городскую больницу, — вспоминает Виктор Иванович. – Приковылял в приемное отделение. Там очередь. «Ждите, — говорят, — для всех порядок один». А у меня диабет. Мне необходимо есть по часам, иначе я могу впасть в диабетическую кому. Объясняю это девушке-врачу, а она мне отвечает: «Если у вас диабет, идите домой».
Безногий инвалид обратился в больницу за помощью, а его, по сути, послали вон. Потому что нечего с диабетом по больницам шляться. Дома надо сидеть. И ведь самое страшное то, что дело здесь не в отдельно взятой больнице и не в отдельной девушке, а в системе. В самом отношении нашего общества к инвалидам.
— Я добрался до ларька, — говорит Марчук. – Попил воды, съел что-то, снял приступ, успокоился и думаю: «Тут же недалеко Минздрав, поеду прямо туда. Пусть они меня в больницу определяют». Добрался. Вахтер побежал за помощью и привел Ивана Ивановича.
Иван Иванович Тихоненко – чиновник Минздрава — спустился к инвалиду, выслушал и, отправив восвояси, пообещал позвонить. Но не позвонил. Тогда Марчук набрал номер уполномоченного по правам человека в Карелии. Тот сказал, что уезжает в командировку, и предложил подождать до понедельника. Понятно, что у здоровых людей есть другие дела и день-два-три для них, наверное, не срок, но человек, у которого каждую минуту может начаться заражение крови, совсем по-другому воспринимает время. Марчук набрал приемную губернатора, объяснил свою проблему, и через несколько минут ему перезвонил недовольный Иван Иванович, недоумевающий, куда нетерпеливый инвалид торопится и почему он, собственно, не может подождать.
— Понимаете, каждый этот звонок дается мне с огромным трудом, — объясняет Марчук. – Ощущение, что я их всех от чего-то страшно важного оторвал. От чего-то гораздо более важного, чем мои проблемы. Кажется, что они отмахиваются от меня, как от назойливой мухи, которая мешает им жить.
Он вспоминает, как однажды звонил предыдущему уполномоченному по правам человека Валентину Шмыкову. Тот перебил его и уточнил, понимает ли он, куда звонит. «Ну да, — сказал Марчук, — уполномоченному по правам человека». «А вы же инвалид», — напомнил ему Шлыков.
— Наверное, он имел в виду, что такие, как я, должны беспокоить не его, а общество инвалидов, — смеется Марчук. – Но получилось забавно и очень символично. Он же «по правам человека», а я-то инвалид. То есть вроде как и не человек. Или полчеловека. В общем, очень не хочется им звонить.
Для того, чтобы получить инвалидную коляску, Виктору Ивановичу пришлось дважды проходить комиссию ВТЭК. Так как в первый раз, заполняя заявление, он написал, что просит «дорожную коляску», а нужно было написать «дорожно-рычажную». Не написал «рычажную» — езжай второй раз на комиссию. И ведь никто не пришлет за тобой перевозку. Такая роскошь нашим человеколюбием не предусмотрена. А месяца через два он получил коляску, с которой упал сразу же, так как центр тяжести в ней как-то не под него рассчитан. Так что он продолжал ходить на коленях. А сейчас на колено уже не наступить. Больно.
— Я в итоге попал в железнодорожную больницу, — говорит Марчук. – Уже три раза мне здесь скоблили кость, но ничего не проходит. Я попросился домой, чтобы помыться хоть в ванне. А передвигаться по квартире не могу. Живу на первом этаже. Раньше, чтобы на улицу выйти, эти 9 ступенек на коленях проползал, а сейчас пришлось, как лягушке, на заднице прыгать. Мне бы тележечку такую, знаете, как раньше были. Как в кино «Вечный зов». И пандус. Просто две доски, которые бы можно было к стенке пристегнуть, а когда нужно опустить. Это же не очень сложно? Как вы думаете?
ЕЩЕ ЖИВЫЕ
У Марчука есть машина с ручным управлением. Она стоит в гараже в 50 метрах от дома. Раньше за место он платил 12 рублей в год, а в последнее время плата увеличилась до двух тысяч. Он надеялся, что для инвалидов есть льготы, но оказалось, что это касается только инвалидов войны. А просто инвалиды, видимо, льготы не заслужили. Или они страдают меньше. Ручное управление он приобрел за 8 тысяч плюс еще 8 тысяч за установку. В Минздраве обещали оплатить, а потом извинились и сказали, что эта программа уже закрыта. Не оплатили. Но, в любом случае, зимой он на ней не ездит, так как денег на то, чтобы поменять резину на 4 колесах у него нет. Да и летом пропрыгать 50 метров до гаража бывает проблематично.
Раньше у него были ГДРовские коляски. Довольно прочные и удобные. Виктор Иванович принципиально не хочет электрических, самодвижущихся колясок. Говорит, что ручные помогают ему держать себя в тонусе – отличная тренировка для рук. Но дороги у нас для колясок не приспособлены, ямы, бугрящийся от древесных корней асфальт, съездов с тротуаров нет, а если ехать по проезжей части, можно запросто угодить под самосвал. Так что даже прочные коляски в конце концов ломались, а новые были столь плохими, что передвигаться на них оказывалось просто невозможным. Последнюю Марчуку прислали уже в больницу из общества инвалидов «Данко», и она развалилась почти мгновенно. Просто от того, что на нее сел.
— Я не знаю, как я буду жить, когда у меня не будет коленей, — говорит Марчук. – Вот, если бы к моей квартире на первом этаже могли приделать балкончик, чтобы я мог воздухом дышать без испытания этими девятью ужасными ступенями. Хотя, наверное, этого никто не разрешит? Ну, хотя бы пандус. Или, может быть, найдется какой-нибудь мастер и сделает мне тележку. Я бы ему начертил, какую надо. И заплатил бы. Или костыли бы подрезали под мой рост. Я же, наверное, скоро короче стану… А еще, знаете, я же очень на баяне люблю играть. Сейчас я его на коленях держу. А если мне их отрежут, баян же будет перевешивать, и я буду на него падать… Ну да, что-нибудь придумаю.
Удивительно, что при всей кажущейся безысходности Виктор Иванович умудряется шутить и оставаться оптимистом. Ругает, правда, безразличных и черствых чиновников, но держится на удивление стойко.
Однажды к нему заехал приятель-инвалид, эмигрировавший в Финляндию, и рассказал о своей там жизни.
— Я тогда еще пил и чуть голову ему бутылкой не разбил от обиды, — вспоминает Марчук. – Ну, потому что за что? За что им там все это? Он ведь даже не работал в Финляндии ни дня, а ему дали трехкомнатную квартиру в пригороде с просторной кухней. Так, что он может разъезжать по ней на коляске. Ему никуда ездить самому не надо, он только звонит. Если какая нужда, звонит, и за ним привозят социальную перевозку. Почему же у нас не так? Иногда мне кажется, что наше правительство просто хочет, чтобы мы поскорей умерли. Но мы же еще живые!
