Жизнь в тайге Дальнего Востока. Как распиливают местную природу
Одна из 200 оставшихся чистокровных удегейцев
Раису Максимовну нам посоветовали навестить активные девушки из туристско-информационного центра Владивостока. Она — одна из примерно 200 оставшихся чистокровных удегейцев на планете.
Мы, конечно, мало ожидали, что будем ехать 350 км восемь часов. Эта ночь в машине оказалась тяжелой. Каменистая стиральная доска вытрясла из нас терпение до молекул.
На все это взирают зеленые сопки, царство природной жизни и покоя. И медведи в зарослях дикой малины (вегетарианцы) лениво подглядывают на сельские страсти сверху. Охотничья лицензия сверхдорога, поэтому косолапым не о чем беспокоиться. Ягоды в избытке.
Купаясь на реке, вы можете познакомиться с ними лично. Нас миновало.
В ее жилах кровь удегейцев, и потому возраст можно угадать только по сетке морщин пропеченного тайгой ее доброго лица. В светлой деревенской комнате тихо, книги Рериха, национальные сувениры и вещички, целая выставка дипломов. Хозяйка угощает нас мелкой форелью со сковородки (какой уж тут ЗОЖ, когда скворчит на сковородке и желудке). Неспешные деревенские разговоры, удивительные истории. Боже, как хочется надеть деревенские трико, штопаные носки и залечь на неделю с книжкой у сухой теплой печи. Дома, кстати, недешевы. Скромненький на 50 квадратов от 300 тыщ. И деревня жива, в отличие от наших, поволжских. Пока еще.
Пока беседуем, сушим промокший извечно скарб.
Раиса Максимовна живет с дочерью, которая баллотируется на пост главы, сменяя уставшую маму. И устала она вовсе не от бумажной волокиты, проведения собраний и выбивания бюджета на дороги. Она устала бороться за права простых людей, извечно замордованных властью и безнаказанностью.
Пилят тайгу, осваивают бюджеты
В судах с равнодушным госаппаратом Раиса Максимовна доходила до Верховного суда. А суть проста. Людям, выросшим в тайге, на рыбе и мясе, не только запрещен улов и охота, но и пытаются продать их же лес.
11 лесозаготовительных контор где-то там, наверху, денно и нощно вырубают дальневосточный лес, по закону обязуясь платить и налоги местному бюджету, и предоставлять машину дров каждому дому. По факту тайга лысеет, деньги уходят выше, а дрова. население, чьи дома окружены лесом на сотни километров, с приходом нового главы обязаны выкупать за 10 тыс. руб. Пенсии у малых народов нищенские, стоит ли говорить.
А ведь несколько лет назад огромным трудом хозяйка нашего притихшего после обеда дома (Михалыч блаженно засопел) добилась и бесплатных дров, и по 50 кг рыбы на жителя (тоже закон!), и ремонта школы, хоть и учеников 16 человек. Выживали чиновники ее как могли, и угрозами, и судами, и прокурорским произволом, и слухами, до которых ох как охоча деревня. Но засела глава поселения глубокой занозой в холеной, избалованной, изнеженной рабской психологией русского народа волосатой чиновничьей руке, и ни в какую.
Как выживать в стране, где цинично и открыто нарушаются права простых людей? И даже такие стальные люди, как Раиса Максимовна, устают от бесконечных судов за права тех, как эта сморщенная бабушка с подрагивающими руками сидит с нами на кухне и разговаривает простые деревенские разговоры про картошку, жука, разлившийся ручей и письмо от снохи. и ждет со мной вареную картошку с деревенскими солеными ядреными огурцами, как у моей покойной бабушки.
Слава богу, огород у нее не отняли.
Она кормится с земли, копит на дрова и даже откладывает на черный день и сыну на городскую жизнь.
Но, покуда на Дальнем востоке есть свободный и гордый русский народ (не путать с российским-унылым-среднеполосным), борьба за человека продолжается.
Напоследок одарили хозяйку вятским иван-чаем и печеньями без сахара. Раиса Максимовна обещала отныне чаевничать непременно так. И про белую муку, и про сахар забыть. Так завещал ей на прощание Леша ибн Михалыч.
Мы тепло попрощались, и наша малышка, посигналив человечности и тайге, повернула колеса на Хабаровск.
Поддержать нас и подарить километры путешествия (бензин) можно здесь.
Жизнь людей в тайге и тундре в настоящее время
Наталия Белякова
Китовый суп и котлеты из оленины на обед, обряд шамана — для привлечения удачи, яранга вместо квартиры, электричество — от генератора, а приобщение к морской охоте как посвящение во взрослую жизнь — все это привычно для многих жителей Чукотки. О «настоящих людях», «вечных командировочных» в полярной тундре, связи с духами, чукотской корюшке и горбуше, которой кормят собак, — в материале РИА Новости.
«Настоящие люди» — так чукчи себя называют. В самом малонаселенном регионе России, где проживает около пятидесяти тысяч человек — менее одного на квадратный километр, каждый четвертый — представитель коренного народа.
Три четверти населения — «вечные командировочные», которые приехали подзаработать, да так и остались.
Или вернулись сюда осознанно — на территорию, официально признанную лишь условно пригодной для постоянного пребывания.
Оленеводство и морская охота
У коренных народов Чукотки три столетия назад сложился симбиоз двух типов хозяйствования.
Тундровое оленеводство — исконное занятие довольно воинственных кочевых племен, пришедших на Чукотку в XVI веке. Носители этой ДНК до сих пор считаются хранителями традиций, и чукотский язык распространен среди них сильнее всего.
Морскими зверобоями чукчи стали относительно недавно, переняв секреты промысла у потесненных ими с побережья аборигенов — эскимосов.
Натуральный обмен по линии «тундра — море» происходит до сих пор. С побережья — тушки нерпы, моржовый клык, китовое мясо; из тундры — кухлянки, керкеры и торбаса для гардероба, оленина, дикоросы.
Морзверобои и тундровики встречаются осенью на ежегодном празднике оленя. Обеим сторонам есть что предъявить: тысячные оленьи стада vs добыча морских охотников.
Туристам в бригадах оленеводов и в поселках морзверобоев рады, и это не этнографический аттракцион. С теми, кто прибыл с материка, интересно поговорить и степенно обменяться опытом.
Коренные народы полярной тундры и арктического побережья знают многое из того, что неведомо на Большой земле, и обмен получается вполне равноценный. Например, обсудят плюсы и минусы складной новомодной яранги и традиционной, из шкур оленя.
Пока родители находятся со стадами оленей в тундре, дети живут и учатся в интернате в поселке оленеводов.
Промысловое прошлое многими из них воспринимается как желанное будущее. Выдача «взрослого» ножа и приобщение к морзверобойному или оленеводному промыслу и сегодня — инициация. Незаметно для себя подростки XXI века, попав на свою первую охоту, переходят с русского на чукотский.
Яранга — модель мира
Традиционное жилище чукчей — это целый мир. В доме, который некогда вмещал патриархальную семью из двух-трех поколений, сейчас, как правило, проживает одна — родители и дети. Быт подчиняется тысячелетним ритмам, и разве что генератор позволяет уверенно смотреть в будущее, да цифровая тарелка свидетельствует о приобщении к цивилизации.
В остальном та же простодушная, но крепкая вера в то, что конструкция яранги символизирует мироздание, где цепи, спускающейся с центра потолка, касаться ни в коем случае нельзя — будет буран или еще чего хуже.
Имена новорожденным чукчи обычно выбирают за три месяца. Стараются не повторяться: имя — по-прежнему эксклюзив, его надо заслужить, чем-то проявив себя.
Российские стандартные имена обязательны, дополнительные неофициальные чукотские — роскошь.
Как накормить духа
Духи на Чукотке — обычное дело. Потусторонний и реальный мир отделяет друг от друга условность — например, дым костра, через который проходят все участники похоронного обряда, «возвращаясь» в мир живых.
Наряду с незыблемым официальным православием, живет наивный шаманизм. Ему следуют все — от чистокровного чукчи, совершающего обряд очищения по возвращению домой (надо обязательно приласкать собак перед входом в ярангу), до «понаехавших» сюда вахтовиков, которые рутинно кормят духов тех мест, в которые собираются отправиться.
Обряд общения с духами лаконичен: несколько капель огненной воды на землю плюс по щепотке всех видов еды со стола. Также обязательно приветствовать духа убитого животного — его славят как кормильца и только потом разделывают как добычу.
На вольном выпасе и гребне волны
Местная еда — локальная, органическая — попадает на стол в результате промысла.
Нерпы высовывают любопытные усатые морды в Анадырском заливе. Киты показывают спины — часто, хвосты — реже, под настроение — в заливах Чукотского и Баренцева моря. Из-под колес трэкола выскакивают куропатки, а на стоянке видны свежие следы песцов, иногда даже волков. Вот тут лось прошел. Все это — основа местного рациона наряду с олениной. Обычное меню — котлеты из оленины, бульон из мяса ластоногих, медвежатина или стейки из кита.
Туриста от резидента легко отличить по гастрономическому поведению. Приезжий набросится на икру — и его можно понять, она здесь крупная и невозможно вкусная, особенно кетовая. Обитатель Чукотки скорее предпочтет строганину чира или хариуса: нежные лепестки обмакиваются в смесь соли и перца и отправляются таять на языке.
Есть и безусловная экзотика. Итильхин — янтарный деликатес из сала и кожи кита – легко усваивается, а велькопахен — испытание для крепких духом и желудком. Это мясо моржа невыносимо ароматно: сначала его зашивают в шкуру оленя, там оно ферментируется около месяца, а затем подается гостям.
Горбушей на полуострове кормят собак. Лососевые на Чукотке считаются неблагородной рыбой. А чукотская корюшка ровно в четыре раза крупнее балтийской «огуречной рыбки».
«Макни бутерброд в оленью кровь»: как я три месяца жил с оленеводами в тундре
На протяжении трех месяцев Александр Федоров фотографировал в тундре оленеводов, ведущих кочевой образ жизни, а после возвращения в цивилизацию написал репортаж для «Афиши Daily».
Фотожурналист. Работает с National Geographic Russia, Discovery Russia, Menʼs Health, «Аэрофлот Geo» и другими изданиями. Автор телеграм-канала BadPlanet и инстаграма @bad.planet.
История о потерявшихся оленях
Просыпаюсь от того, что меня занесло снегом. Несмотря на температуру в минус двадцать градусов, греет майское солнце, которое на Севере в это время года поднимается уже высоко. Рядом со мной возле нарт спит пастух Илья. Вокруг, до горизонта, снег и три тысячи оленей, которые не давали нам покоя последние сутки. До чума далеко, часа четыре езды на упряжке. Мы очень замерзли, ничего не ели и сейчас ждем, когда нас сменят другие пастухи.
Но вернемся на день назад, когда еще ничего не предвещало беды.
«Сегодня напрягаться не будем. Зоя дала нам кучу еды, так что посмотрим на оленей, а потом поедем на балку (охотничий домик. — Прим. ред.), он возле реки. Там у меня и водка припрятана на особый случай. А первое дежурство как раз случай особый», — еще вчера вечером обрадовал меня Илья, пока мы ехали по следам в поисках стада, которое только-только оставили в тундре. «Три тысячи оленей не могут так просто потеряться», — думал я и представлял, как мы топим печку, раскладываем припасы на столе в домике — несмотря на плотный ужин, снова безумно захотелось есть, но стада все не было видно.
Неудивительно, что мы их так и не нашли: они паслись поодиночке и были совершенно незаметны в темноте. Поняли мы это только к полуночи. Надежды на теплый домик не осталось: начиналась тяжелая работа. Нам предстояло собрать три тысячи разбредшихся оленей в одно стадо.
К утру похолодало. Снег затвердел и стал как камень. Мы уже сутки гнали упряжку и боролись с холодом, в термосе остался еле теплый чай, но он больше не помогал. Устали все: я, пастух, олени. А впереди был еще целый морозный день до вечерней смены. Хотелось спать, и сугроб бы прекрасно подошел.
«VvIIIÖÖ++=»
В следующий раз жизнь кочевников радикально поменялась только в начале XX века с приходом советской власти. Гражданская война и постоянные грабежи с обеих сторон оставили многие семьи оленеводов без стада и запасов продовольствия. Они были вынуждены объединяться в кооперативы и работать сообща. Благо создание коллективных хозяйств (колхозов) и было главной политикой Советского Союза на Севере. Инициаторами коллективизации стали бедные и зачастую безграмотные семьи. Например, ненец Ядко выразил желание вступить в колхоз в виде пиктограммы «VvIIIÖÖ++=», это значило, что в семье два работника — сам Ядко и его младший брат; две нетрудоспособные женщины; также у них есть пять оленей — три самца и две важенки.
Началась эпоха коллективизации. Оленеводческие хозяйства разделились на коллективные и индивидуальные. Причем предпочтение отдавали первым. К 1930-м годам колхозам выдали кочевые земли — варгу — и пометили оленей. Хозяйства больше не принадлежали ненцам.
Уже к 1940-м годам Союз построил железную дорогу до Воркуты — крупного месторождения каменного угля прямо в самом сердце Большеземельской тундры. Воркута стала районным центром, а вдоль воркутинской железной дороги появились мелкие поселки. В Мескашоре занимались экспериментальным сельским хозяйством: пытались выращивать овощи в экстремальном холоде. Пришла цивилизация, и кочевники получили ее блага.
Работники колхозов обзавелись квартирами в Воркуте. Они, правда, не посещали их чаще чем раз в год, но всегда берегли жилье и делились им с родственниками, которые либо уже не могли кочевать, либо выбрали для себя другую жизнь. «Мы в тундре жили, — объясняет Илья. — Казалось бы, оставайся ты в этой благоустроенной квартире. А с оленями что делать? Вот дали бы домик в деревне и загон, мы бы никуда не кочевали. Слышал, как Европе живут? »
Дети кочевников пошли в школы. Для них открыли специальные интернаты, в которых им предстояло жить вплоть до начала летней кочевки, чтобы потом уйти на каникулы вместе с семьей и многотысячным стадом оленей к Карскому морю. Занятия были только на русском: ненецкий и коми был под запретом. После школы — армия. А там если не нашел работу, то обратно в чум.
«Он меня за шкварки — и в чум»
Семья оленеводов, у которой я остановился, не похожа на семью в традиционном понимании. Это скорее маленькая община, которая живет под одной крышей. Она называется «вторая бригада» и состоит из двух семей с детьми, бригадира и пары пастухов — наемных работников-ненцев, которые кочуют между общинами, пока не находят себе жену и не остаются в одном месте навсегда.
«В чуме родилась. Потом школа, тридцать первое училище. Замуж вышла. Леша мой тоже из чума, 9 классов закончил. Он год дома пожил и умотал, а потом еще и меня — за шкварки и в чум», — со смехом рассказывает Зоя. Ее муж — бригадир. Он больше не пасет оленей, не сидит в снегу по тридцать шесть часов, но решает более важные вопросы. Каждый год он со своим братом, тоже бригадиром, делит кочевья. Он любит охотиться. Все свободное время до весенней миграции он за рулем финского снегохода. Ему нужно успеть решить проблемы с топливом и едой. А утром вся бригада просыпается под его команду: «Рота, подъем!»
Все друг друга знают. Семей мало, и они разбросаны по самым дальним уголкам тундры. И если лето они проводят в диких условиях, где ни с кем не встречаются, то зима — это пора ездить друг к другу в гости. В больших городах в это время проводятся праздники — дни оленевода. Это повод собраться всем вместе и познакомиться. Кто-то после этого уйдет работать с другой бригадой, кто-то найдет себе вторую половину. В любом случае жизнь здесь совсем не стоит на месте. Людей разделяют огромные расстояния, но от этого жить становится еще интереснее.
Работа кочевников и их порядки
Внутри бригады довольно простая иерархия. Бригадир занимается планом кочевки, поиском стоянки и раз в год пытается выбить у соседей самые приятные места для зимовки рядом с поселком, где есть магазины и баня. Женщины практически не покидают чума: приходится много готовить, убирать, шить одежду.
Работа пастухов самая сложная, ведь им приходится больше всего времени проводить со стадом вдали от дома на страшном холоде. А иногда их рабочий день не заканчивается, даже когда они вернулись домой, чтобы поспать.
На следующий день после моего первого дежурства нас сменили Миша и Егор — два ненца-весельчака, которых здесь в шутку называют «прибившимися», потому что они еще не обзавелись семьей. Резко потеплело, поднялась мощная пурга — это самая отвратительная погода, когда холод пробирает насквозь и кажется, что согреться попросту невозможно. Вернулись пастухи, как положено, только через сутки, как раз в тот момент, когда мы собирали чум, чтобы переехать. Им осталось только доесть чуть теплый суп, снова надеть на себя промокшие малицу и пимы (высокие ботинки из оленьей шерсти) и подготовить караван к кочевке. Только через двое суток, когда им удалось выспаться, они рассказали, как во время пурги укрывались нартами и ждали, пока их засыплет снегом, чтобы стало теплее и можно было бы немного поспать.
Особое место в байках второй бригады занимает история знакомства Ильи и его жены Насти. Ее обычно рассказывают где-то между историей про то, как пастух Миша провалился в берлогу и разбудил медведя, и историей пастуха Егора, которого нашли в тундре, когда он был маленький. Вся бригада настояла на том, что Илья должен рассказать ее лично мне.
Утром Илья забрал Настю к себе в чум, и им пришлось несколько дней пересекать Большеземельскую тундру на упряжке — стойбище Ильи было на другом ее конце, у Печорского моря. Настина семья не приняла такой дерзкий поступок, поэтому по следам сбежавших отправился ее брат Ваня. Он взял винтовку покрупнее и вознамерился расправиться с похитителем.
Иван пересек тундру и уже почти добрался до стойбища. Расправа была так близка. Но на подъезде он встретил убитого горем Илью. Тот только что потерял все свое стадо — три тысячи голов, немыслимое по тем временам количество. Нужно было помочь коллеге в беде. Они снова сели в упряжку и отправились обратно в тундру. Расправу пришлось отложить.
Эти вопиющие для нас истории все еще существуют благодаря пережиткам ненецкой культуры. До середины XX века в ненецкой семье царили племенные отношения: за жен платили калым, их похищали, в моде было многоженство. В 1927 году Советский Союз решил покончить с таким варварством, недопустимым в светском государстве, и издал указ о запрете калыма и многоженства. Появилась специальная комиссия по улучшению труда и быта женщины, суд начал рассматривать дела о калыме. Из архивов Хомич Л.В. Ненцы. М.–Л.: Наука, 1966 всплывают случаи вроде: «Самоед Салиндер Напаката купил в 1926 г. у Ядне Пантен его сестру для своего сына, которому было тогда 12 лет, отдал за нее калым — 50 важенок, 20 оленей-самцов, несколько песцов осеннего промысла, 20 штук пешек (телят оленя), один медный котел и кинжал».
Более семидесяти лет прошло с тех пор до развала Советского Союза. Если традиции и не искоренились до конца, то приобрели новый оттенок.
«Сдохнем вместе с ними»
Воркуту начали покидать после развала Советского Союза. В 1990-х годах экспериментальные хозяйства уже закрылись, продукты резко подорожали, зарплаты упали. Перепись населения говорит нам, что в настоящее время по сравнению с 1991 годом только в Воркуте осталась всего половина жителей. Они уехали в крупные города, а поселки вдоль Северной железной дороги и вовсе опустели. Сегодня Север выглядит мрачно. В поселке Сейда, например, осталось человек двадцать — работники железнодорожной станции и бабушка, которая печет хлеб. Половина домов заколочены, хрущевки стоят с выбитыми окнами, и только в паре из них может гореть свет. Прогресс остановился.
В начале 1990-х совхозы приватизировали. Оленеводы так и не получили независимости, но остались при благах цивилизации. Бывшие совхозы, а теперь оленеводческие предприятия, до сих пор снабжают свои бригады едой, топливом и водкой, а также раз за кочевку посылают вертолет с припасами, когда кочевники уходят слишком далеко от жилых районов, ближе к Карскому морю. На вертолете к стойбищам отправляют и детей, когда у многих из них начинаются летние каникулы, а семья уже ушла на север, за Воркуту. Оленеводам платят зарплаты: пастух получает 10 000 рублей, а его жена вдвое меньше — смешная сумма для Севера, где только килограмм яблок или апельсинов может стоить 300 рублей. Но в голой тундре тратить деньги практически некуда. С другой стороны, после развала Советского Союза стало некому контролировать работу предприятий. Начался хаос.
«Они даже не решили, где теперь им кочевать. Повылезали из тундры и придумывают: «Хожу там, где отец показал», — и некому с ними управиться. Дикий мир », — жалуется Сергей Пасынков, директор бывшего воркутинского совхоза «Оленевод». С 1990-х годов и до сих пор он не может наладить отношения с оленеводами и договориться, где же теперь находятся кочевья. И если во времена Союза маршруты строго соблюдались, то теперь Север «одичал». Кочевники жмутся к железной дороге — единственному кусочку цивилизации в Большеземельской тундре. Здесь есть мобильная связь, бензин, теле- и радиосигнал, а зимовать можно просто в поселке, в уютном отапливаемом доме. Но Пасынков уверен, что ягеля на всех не хватит. «Одна суровая зима, и все! Сдохнут олени! А вместе с ними и мы», — негодует директор.
Блюдо
К вечеру бригада собирается вместе. Даже те, кто дежурит в стаде, стараются в это время быть ближе к чуму, чтобы сбежать на пару часов с работы и погреться.
Поднялся ветер, а снежные порывы были настолько мощными, что снег заносило внутрь сквозь окно наверху чума. Пол покрылся тонкой снежной пылью. Чум гудел и гнулся. Пурга была на редкость сильной даже по меркам привыкших ко всему оленеводов — они по очереди вставали и придерживали палки, на которых держится чум. Но буря не утихала, поэтому вскоре всем надоело выполнять роль подпорок. Пастухи Егор и Илья смахнули снег со своих низеньких табуреток и сели вокруг стола. Хозяйка Зоя накрыла на стол.
Спутниковая тарелка в такую погоду не ловит. Поэтому по телевизору мы смотрим на DVD концерт «Бутырки» ужасного качества — подарок дембелю Илье. Он получил этот диск, когда решил вернуться к семье и уйти со службы, отказавшись от баснословной по меркам оленеводов зарплаты в 50 000 рублей.
Для современного человека это звучит дико: спутниковая тарелка в чуме, DVD, концерт «Бутырки» в записи. Но на Севере это не более чем часть ежедневной рутины. Не можешь покинуть чум, оставить стадо и переехать в комфортную квартиру? Значит, создай комфорт у себя в чуме. В конце концов, тарелка стоит каких-то 6000 рублей, а генератор с дешевым китайским телевизором и того меньше.
Ужин в чуме символизирует конец рабочего дня. Все много работали, очень устали, и теперь просто необходимо расслабиться. Звенят стальные рюмки, Зоя подбрасывает в печь березовых дров, и в чуме начинает пахнуть натопленной баней. Она выносит на середину по деревянный столик высотой до колен и заполняет его маленькими тарелочками с горячим и закуской. Работает генератор, наполняя беззвучную тундру мерным тарахтением.
Егор берет в руки замороженное сердце, которое хранится в снегу на полу чума. Дальше он острым ножом строгает его на тонкие ломтики, напоминающие чипсы, кидает в кастрюлю, заливает подсолнечным маслом и насыпает соли и перца. «Отличная закуска к водке», — говорит Егор и ставит кастрюлю на стол. Но это еще не все. Вскоре прямо на тарелке приносят мозг оленя. «Представь, что это паштет или шоколадная паста. Просто намазывай на хлеб, — советует Егор. — Но это не будет вкусно, пока ты не макнешь свой бутерброд в оленью кровь».
Звучит дико. Но на самом деле это очень вкусная еда.
Лучшая жизнь
С первого взгляда жизнь оленеводов изменилась радикально. Им дали возможность пользоваться благами, предложили, хоть и скудную, зарплату и даже сказали, где именно кочевать. Повлияло ли это на их традиции? Без сомнения, да. Мы больше не встретим шаманов или анимистов среди большинства этих людей. Кочевники сменили часть своего гардероба: на смену пимам — сапогам из оленьих шкур — приходят резиновые, которые не гниют в межсезонье. На чумах появились спутниковые тарелки, и телевидение проникло в ежедневный быт оленевода: каждое утро женщины слушают Малышеву и смотрят «Пусть говорят», в обед детям включают мультики, а вечером по DVD крутят шансон. На завтрак, обед и ужин на стол ставят водку — за ней можно сгонять на снегоходе в поселок, до которого каких-то шесть часов пути.
