жизнь на лонг айленде

Лонг-Айленд

Гостеприимный Лонг-Айленд расположился на юге штата Нью-Йорк (США). Приезжая сюда, путешественнику однозначно не стоит переживать о поиске необычных мест и развлечений. Здесь есть сотни колоритных ресторанов, необычных музеев, архитектурных памятников, парков и заповедников — список интересных локаций острова можно продолжать довольно долго. Лонг-Айленд встретит вас красивыми побережьями и яркими огнями небоскребов, лавандовыми полями и лучшими винодельнями, старинными традициями и современной культурой. Здесь вы непременно почувствуете себя как дома и не захотите уезжать.

География

Основу острова составляют твердые кристаллические породы, покрытые рыхлыми морскими и ледниковыми отложениями. Рельеф представляет собой волнообразную равнину с плодородной почвой. На южном побережье находятся песчаные косы. Озера Ронконкома и Кеттл-Лейк имеют ледниковое образование.

Остров состоит из четырех округов (боро) — Куинс, Бруклин, Саффолк и Нассо. Первые два округа являются частями Нью-Йорка, а последние — составляют пригородную часть.

СОДЕРЖАНИЕ

Поселения американских индейцев

Колония

Голландские и английские поселения

Лион Гардинер был первым английским поселенцем, поселившимся на острове Гардинерс в 1637 году.

Фаррет прибыл в Новый Амстердам в 1637 году, чтобы представить свои претензии на суверенитет Англии, был арестован и отправлен в тюрьму в Голландии, где и сбежал. В мае 1640 года англичане попытались поселиться в Коровом заливе, где сегодня находится Порт Вашингтон, но были арестованы и освобождены после того, как заявили, что ошиблись в названии.

Вскоре после этого начались всерьез английские поселения на восточной окраине.

Когда в 1674 году Нью-Йорк снова стал английским, эти восточные города, жители которых были янки по происхождению, предпочли остаться частью Коннектикута. Хотя Коннектикут согласился, правительство герцога Йоркского форсировало этот вопрос. Губернатор сэр Эдмунд Андрос пригрозил лишить поселенцев права на землю, если они не уступят, что они и сделали к 1676 году. Это было главным образом результатом недовольства герцога Йоркского на Коннектикут, поскольку Нью-Хейвен спрятал троих судей, вынесших приговор. отец герцога король Карл I до смерти в 1649 году.

В состав Лонг-Айленда входили три из первоначальных двенадцати округов английской провинции Нью-Йорк, организованной в 1683 году: Кингс, Куинс и Саффолк. В то время округ Куинс включал в себя весь современный округ Нассау и небольшую часть западного округа Саффолк.

Революционная война

Во время войны колонисты проводили многочисленные набеги на Лонг-Айленд, обычно на вельботах из Коннектикута. Самым известным рейдом был Саг-Харбор или Рейд Мейгса в 1777 году. Возможно, последним сражением Американской революции было «Лодочное сражение» в декабре 1782 года.

Девятнадцатый век

С 1830 по 1930 год население примерно удваивалось каждые двадцать лет, и были включены несколько городов, таких как Бруклин в округе Кингс и Лонг-Айленд-Сити в Квинсе.

До завершения строительства Бруклинского моста в 1883 году единственное сообщение между Лонг-Айлендом и остальной частью Соединенных Штатов было на лодке. Затем последовали другие мосты и туннели, и по мере роста населения город стал распространяться.

Рабство на Лонг-Айленде

Черные люди были неотъемлемой частью истории Лонг-Айленда, большинство из них прибыло сначала в качестве рабов до революции и занялось как домашними, так и сельскими промыслами. Нью-Йорк и Лонг-Айленд сохраняли рабство до тех пор, пока в 1799 году не были приняты законы о его постепенной отмене. Последние рабы были освобождены к 1827 году. Большинство вольноотпущенников поселились поблизости от того места, где они жили.

С небольшими семейными фермами и индустриальной экономикой на Севере потребность в рабстве была намного меньше, чем на юге Соединенных Штатов. Рабство, как правило, было более распространено в сельских районах северо-востока, таких как Лонг-Айленд, а не в городах. Рабство в северных штатах приняло иную форму, чем на южных плантациях. Хотя по закону рабы по-прежнему считались собственностью и включались в завещания по завещанию, их было меньше. На Лонг-Айленде для фермеров было типичным владение пятью или шестью рабами на семью. Они жили в тесной семье, иногда в одном помещении.

После гражданской войны проблема расы обострилась на Лонг-Айленде, а также в прилегающих районах Нью-Йорка. Опасения по поводу того, что освобожденные чернокожие займут рабочие места белого рабочего класса, создавали напряженность в дополнение к напряженности в отношениях с общинами иммигрантов, ищущих работу. Со временем афроамериканцы, проживающие в районе трех штатов, начали работать в промышленно развитых городах, таких как Нью-Йорк и Филадельфия.

Рост в 20 веке

21-го века

Лонг-Айленд и 11 сентября

2008–2009 гг. Рецессия

Средняя цена недавно проданных домов в Нассау упала с пикового значения в 502 500 долларов в августе 2007 года до 410 000 долларов в ноябре 2008 года, то есть более чем на 18 процентов. Сопоставимые цены в Саффолке достигли пика в 520 000 долларов в июне 2007 года и снизились до 435 000 долларов в ноябре 2008 года. Медианные цены на жилье на Лонг-Айленде могут упасть еще на 15 процентов до того, как рынок жилья на Лонг-Айленде достигнет дна, вероятно, в 2010 году. Это предполагает, что рынок вернется к прежнему уровню. долгосрочное соотношение цен на жилье в 15 раз больше годовой арендной платы. [1]

История авиации

25 июля 2012 г. представитель Каролин Маккарти (штат Нью-Йорк-04), представляющая часть округа Нассау, представила Закон об истории авиации Лонг-Айленда. Законопроект HR 6201 требует от Службы национальных парков изучить различные способы увековечения и сохранения истории авиации Лонг-Айленда, в том числе путем определения частей Лонг-Айленда в качестве национальных исторических мест и национальных исторических парков. Законопроект также требует, чтобы Служба национальных парков оценила способы расширения исторических исследований, образования, интерпретации и осведомленности общественности об истории авиации Лонг-Айленда.

Источник

Лонг-Айленд. Мир контрастов и русский след

ЛОНГ АЙЛЕНД

Мы с Людмилой вышли за двери зала прилетов в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке, представлявшем из себя темноватое, несмотря на яркий полдень, освещенное электричеством просторное помещение, и в растерянности остановились, оглядываясь вокруг. Никто нас не встречал и, судя по всему, никому мы не были нужны. Девушка украинка, с которой познакомились в очереди на таможенный контроль, успевшая поучиться и пожить в Штатах, и даже выйти замуж, затерялась во время прохождения досмотра, а других знакомых по туру А-2 «Лучшее в Америке» не оказалось по причине сбора их с мира по нитке. Мы их просто не знали. Туроператор говорила перед отъездом, что нужной группы из шести человек на эту поездку не набралось, нас оказалось пять человек, поэтому встречать никто не будет, придется самим ориентироваться на месте. Когда первое напряжение спало, мы решили заглянуть в прайс-лист, выданный в турфирме. В нем значилось, что до отеля Ла Куинта на бульваре Куинс в Ньюйоркском Лонг Айленде у нас самостоятельный трансфер, то есть, добираться до него нам предлагалось за свои деньги. Это обстоятельство с постоянными доплатами начинало уже раздражать, потому что становилось обычным делом. Во время оформления путевки мы доплатили по десять тысяч рублей с носа за увеличение стоимости авиабилетов, случившееся через несколько дней после подписания контракта и внесения в кассу первого взноса. Немного погодя внесли еще почти по пять тысяч рублей каждый из-за подъема курса уе, конечно, в евро, который на червонец дороже бакса, хотя в интернете можно было прочитать про оплату в долларах. Еще мы ездили в Москву из родного Ростова-на-Дону за получением визы в американском посольстве, заплатив пять тысяч рублей за билеты, плюс расходы на питание и прочее, всего набежало на червонец. После, когда отправились в столицу снова за кровные пять штук по прежнему деревянных рублей, несмотря на свои богатства и сокровища и демократические преобразования с присоединением к элите мира, чтобы лететь в Америку, мы сами добирались до аэропорта в Шереметьево на электричке, билеты до которого обошлись на двоих за полчаса езды около восьмисот рублей. Плюс все те же расходы на питание и прочие услуги. Но когда вернулись и нам нужно было добраться до первой станции метро, чтобы с него начать старт в родные пенаты, то оказалось, что кавказцы с азиатами давно освоили этот вид бизнеса, они быстро довезли нас на небольшом автобусе, содрав с каждого по семьдесят рублей. Но не почти восемьсот целковых, как делало это государство, ставшее нам мачехой. Короче, гуляй Россия, не плач Европа, а у русских самая, самая, самая шикарная… в которую ширяют все, кому ни лень. Но мы в связи со знаменательным событием как-то запамятовали и про это, и про то, и про третье обстоятельство, как про многие другие, потом давшие о себе знать не совсем приятными неожиданностями.

Тем временем негр подхватил сумки и под требования подтвердить сумму в шестнадцать долларов молча закивал головой, занятый своими мыслями и расталкиванием багажа по местам. И мы влезли в салон, пристроившись между нерусскими пассажирами, хотя и белокожими в основном. Я стал глазеть в широкие окна машины, похожей на нашу маршрутку, но более высокой и с багажником сзади, закрывавшимся на две половинки двери. За стеклами проносился невзрачный пейзаж из старых одно-трехэтажных домов с пустырями между ними, с буграми, поросшими буйной растительностью, с железной дорогой поверх них. Он напоминал пригороды Батайска или Таганрога, только цветные вывески на домах были американские и частенько встречались обвисшие на флагштоках флаги с полосами и со звездами. Это была нескрываемая от мира масонская символика с четко отмеченными буквально в каждом символе тринадцатью моисеевыми коленами ввиде звезд, продольных и поперечных полос, как на том долларе ввиде цифр и звезд например над головой белого орла, цифрой тринадцать по всей поверхности купюры, размером по ширине в 6, 66 сотых, и так далее. Число 13 было мистическим, его почитали с древнейших времен египтяне, индийцы, китайцы, не говоря о шумерах, халдеях и вавилонцах. Иуда тоже присутствовал за столом на тайной вечере во главе с Христом тринадцатым членом. Дизайн для доллара делал в 1920 х годах никому неизвестный Сергей Макроновский, эмигрант из тогдашней России, прибывший в Америку в числе многих искателей счастья. Сейчас проскальзывает в некоторых изданиях не для широкого круга читателей информация о том, что под этим именем скрывался Николай Константинович Рерих, знаменитый эзотерик, художник и масон, учитель не менее активной в этом плане Блаватской с ее «Тайной доктриной» в четырех томах из более десятка книг, написанных ею в том же ключе. Надо сказать, что несмотря на развитую мысль, эта еврейка Блаватская часто отклонялась от разрабатываемой ею важной и интересной темы, чтобы облить как следует грязью на страницах книги кого-нибудь из знакомых эзотериков или политических деятелей. А потом как ни в чем не бывало продолжить описание своих исследований с наблюдениями. Николай Рерих разместил на оборотной стороне купюры Великую Печать – государственную эмблему США – с надписью на латыни Новус Ордо Секлорум, что означает в переводе Новый Мировой Порядок. Этот новый порядок неуклонно внедряется по всему миру с помощью поддерживаемого народом правительства США, в котором большинство членов евреи. Где силой, где обманом, где подкупом, ведь для достижения цели любые средства хороши. Николай Рерих окончил дни в возрасте 73 лет в Индии, несмотря на неоднократные предложения Сталина вернуться на родину, его доктрину, обозначенную знаком ввиде заключенных в круг трех шаров, каждый из которых имеет свое значение, продолжил предлагать миру сын Святослав, не забывавший в течении долгого времени приезжать в Россию, на родину предков. В общем, куда ни кинь, везде просматривается русский след, контролируемый конечно правительством Англии, настоящим хозяином Америки и всего мира, попавшем под влияние масонов еще при Елизавете Первой, заимевшей писарем молодого еврея Сесила из богатой семьи Сесилов, потом вовсе упавшей с ним в одну кровать. И хотя деньги в отличие от половых оргий не пахнут, к ним тянутся тоже все.

А с коленами израилевыми, как с самими евреями, за века произошли метаморфозы похлеще апулеевых, но ортодоксы из этой нации фанатично продолжают трескаться лбами в течении почти двух тысяч лет об остатки стены храма в Иерусалиме, символа их веры, разрушенного Титом, римским императором, в семидесятом году новой эры. Я видел их монотонные поклоны в течении нескольких часов стояния у щербатой стены недалеко от нового Храма Господня, установленного на вершине горы Голгофы, бывшей Голой горы, с дорогой к нему, мощеной камнем, по которой шел на казнь Христос с крестом на спине. Видел хасидов, заросших черным волосом и с косичками на головах, одетых в пестрые национальные накидки с кипами или странными неуклюжими кубическими уборами на головах, читавших огромные древние книги на арамейском скорее всего языке, не забывавших одновременно пристально коситься по сторонам, чтобы вовремя уличить террориста. А может для того, чтобы дать глазам отдохнуть. Нет, скорее, первое мнение вернее. Так-же, как не перестают они насчитывать в рядах нации тринадцать колен, десять из которых уничтожил ассирийский царь Саргон Второй еще в 702-705 гг. до новой эры. Одинадцатым были хазары, разгромленные русским князем Святославом Игоревичем в 964-965 годах новой эры. Эти колена исчезли с лица земли, даже следов от них, несмотря на тщетные попытки отыскать, не нашлось. На земле остались два колена, Вениаминова и Иудина, оба иудейские, после чего их мудрецы собрались на шабад и приняли решение называть себя евреями, хотя последние, составлявшие одиннадцать колен, были как раз уничтожены. Об этом нам позже рассказал один из гидов, добавив, что все нынешние евреи – это чистой воды иудеи. Остается после этого констатировать, что таким фанатизмом не обладает ни один народ в мире, неукротимые чеченцы тоже не могут этим похвастаться, разве что исполнением ими в веках кровной мести.

Дома за окнами выстроились в две линии, они начали напоминать узковатую улицу, идущую вверх и расширявшуюся в стороны. Мы облегченно вздохнули, кажется, негр вез нас не за город, чтобы отобрать там последние пожитки, а в цивилизованное место, люди в салоне продолжали или молчать или негромко переговаривались на жирноватом американском языке. Наконец водитель проехал вдоль невысокого моста на трех быках с гремящими по нему угловатыми и голубоватыми вагонами метро, и остановился на другой стороне широкой дороги, бежавшей под этот мост. Махнув нам и пожилой какой-то паре рукой, выскочил из кабины, выставил из багажника вещи пары на тротуар и, получив деньги, обыденно кинул сэнкью, мэм, розоватой старухе в платье послевоенного покроя, взялся за наши пожитки. Потом небрежно указал на противоположную сторону шоссе, на трехэтажное желтое здание с надписью Ла Куинта над входом и на фасаде с правой стороны вверху, дав понять, что мы приехали. Людмила вытащила из сумочки три десятки и протянула ему, но афроамериканец замахал руками, доказывая, что проезд стоит дороже. Я снова показал ему прайс-лист с суммой проезда в шестнадцать долларов, напомнил жестами, что он согласился довезти нас до места за эту сумму. Но это только завело негра еще больше, заставив зажестикулировать агрессивнее, он был худощавый, но высокий и жилистый. Как мы потом убедились, абсолютное большинство афроамериканцев были высокими и мощными, с буграми мускулов, рвущих на них рубахи. Я встал в позу, не собираясь даже на американской земле переплачивать за проезд, вспомнилось, как в Египте подобный диалог с бедуином, совавшим мне в руки какие-то тряпки, едва не закончился между нами потасовкой. Людмила не переставала доказывать свое и шофер, видя нашу сплоченность, вдруг замолчал и отошел немного в сторону, бормоча что-то себе под нос. Людмила посветлела лицом и сообщила, что он, кажется, не хочет брать с нас ни копейки, пожала плечами, типа, да и хрен с ним, и я подержал ее ухмылкой. Она собралась засунуть баксы в кошелек, чтобы подхватить вещи и направиться к отелю, когда водила снова заблажил, затем ринулся к машине и открыл дверь нараспашку, указывая на крупную надпись с внутренней стороны. Я сумел увидеть только цифру двадцать и знак процентов, но моя половина не зря работала учителем, она сообщила, что двадцать процентов у местного бомбилы составляет надбавка за перевозку. В глазах у меня появился вопрос, мол, сколько тогда он хочет у нас отобрать за провоз, длившийся не больше получаса, я уже готовился встать как в Египте в позу, но Людмила вытащила деньги и развернула их перед негром, уповая на его порядочность. Тот, заметив в ее руках пятидесятидолларовую купюру, всплеснул руками и осклабился, указав на нее, получив желаемое, резво пробежал к кабине и захлопнул дверцу. И пикап так-же резво покатил дальше, к удивлению не обдав нас, как наши маршрутки, вонючим облаком отработанных газов. Позже я задавал вопрос гидам по этому поводу, мол, почему на дорогах Америки столько машин, а воздух чистый и не слышно ни визга тормозов, ни грохота со скрежетом остальных деталей. На что получил снисходительный ответ, объясняющий, что американцы не разбавляют горючее черте чем, не выезжают со двора с дырявыми выхлопными трубами и следят за своей машиной как за своим телом.

Затарившись небольшим количеством продуктов, мы вышли на тротуар, пообещав хозяевам заглянуть еще, и вернулись в отель, чтобы утолить голод, проснувшийся неизвестно по какой причине, ведь в туалет мы оба так и не сходили. Но обещание не исполнили из-за того, что после каждой поездки по самым интересным местам удивительной страны нам приходилось менять вместе с районом проживания и отель. Их набралось за время тура более пяти, поражающих просторами, шикарными кроватями с несколькими подушками на каждой, и все теми же проблемами с водой, окнами, дверями и пластиковыми с магнитной вставкой входными карточками. Надо отметить, что первый отель Ла Куинта оказался в этом смысле едва ли не лучшим по части дверей и сантехники, хотя потом мы поселялись в куда более шикарные по меблировке с отделкой и потолками более пяти метров, как например отель «Пенсильвания» в центре Нью-Йорка. Громадный, с ресепшн размером с футбольное поле, кафетерием, магазином, лифтерными, ресторанами, игровым залом и массой других спецкомнат, он был за двадцать этажей, но соперничал по высоте с башнями за пятьдесят этажей. Когда мы поднялись на свой шестой этаж и после освоения номера выглянули в окно, поднятое сантиметров на двадцать от подоконника и оставшееся в таком положении навечно, то увидели сначала косой луч солнца, прорезающий ярким геометрической формы светом бездонный колодец, образованный вертикальными стенами небоскребов вокруг, а потом почувствовали высоту нашего шестого этажа. Она равнялась однозначно двадцатому, если считать российскими мерками – такими высокими оказались межэтажные перекрытия, а вместе с ними потолки в комнатах. Даже доставшийся нам в Лас Вегасе в отеле «Циркус-Циркус» тридцать четвертый этаж показался не таким высоким может быть из-за того, что перед ним не было небоскребов, образующих каменную геометрически неправильную пропасть. А пока мы привыкали к нашему номеру на втором этаже отеля Ла Куинта, абсолютно не мешая друг другу раскладывать по углам и ящикам вещи, исследуя на профактивность пробники с бесплатными шампунями и небольшими кусочками мыла в упаковке, отрывая по привычке недлинные куски туалетной бумаги от рулонов ее, заправленной в приличные барабаны. Но вскоре однообразный пейзаж за окном перестал нас удовлетворять, телевизор можно было сравнить со случаем, когда тянут кота за хвост, монотонно и в одной поре, при том с американскими причитаниями, только разными голосами в разных интонациях. Что эти телеведущие хотели сказать, беспрерывно сменяя друг друга, нам было неведомо, тем более, каналы переключались как бы нехотя. Переглянувшись, мы вскочили с кроватей и натянув джинсы с легкой верхней одеждой, снова вышли из отеля, стоящем как бы на дне окультуренной временем пологой ложбины. Справа, откуда мы приехали, тянулись два ряда невысоких домов с флагами на фасадах через пару домов на третий, слева дорога с тротуаром поднималась вверх, там виднелась отстоящая в стороне высокая квадратная и прозрачная башня из светло-зеленого стекла, окруженная высотными зданиями пониже и потемнее, она была как бы окутана дымкой, соперничая со светло-голубым небом и пушистыми белыми редкими облачками. Когда летели через океан, его в течении нескольких часов закрывал от взора плотный панцирь под крыльями самолета из комковато-спаянных облаков, похожих на твердый снежный наст где-нибудь в степи. А здесь была картина, соперничающая с идиллией, тем более, нам не терпелось увидеть своими глазами те самые небоскребы, показываемые по телеку как символ могущества Америки. И мы направились туда, предварительно запомнив адрес отеля с мостом перед ним, чтобы в случае чего можно было объясниться с прохожими или полицейским хотя бы на пальцах. Когда поднялись на верх, оказалось, что подойти ближе к зданию не удастся, потому что путь нам перегородил широкий овраг с несколькими нитками по дну железнодорожных путей и прочей железной путаницей. Мы свернули налево и по безлюдной, уходящей вниз улице, застроенной промышленными скорее всего зданиями сероватого цвета, а может быть жилыми для малоимущих, потому что они не были огорожены ничем, решили дойти до переезда и уже за ним снова приблизиться к соблазну. Переезд не показывался, по пыльной улице изредка проезжали машины, еще реже объявлялись пешеходы, наконец, тротуар перешел в тропинку, побежавшую к тому же в верх. Там пересекала пути по переброшенному над ними бетонному мосту еще одна железная дорога, высокая насыпь была обложена плитами, а немного дальше зеленели заросли высоких трав с деревьями среди них. Я решил идти до конца, вскарабкался на бетонный уступ и подал руку Людмиле, попутчица посомневавшись все-таки приняла приглашение, и мы, пройдя по тропинке среди дикой зелени выше головы, поднялись на насыпь. Панорама, открывшаяся перед нами, заставила вспомнить фильм Балабанова «Брат-2», то место в нем, где Данила с братом и русской проституткой оказываются в трущобах на окраине города, обсуждая возвращение домой. Это была объездная многокольцевая железная дорога, поднятая над землей на бетонных эстакадах, с бегущим за тепловозом десятком вагонов на одном из колец. Под ней изредка проезжали по узким дорогам с мостами над ними грузовые и легковые авомобили, но чаще на них, как и вверху на рельсах, не было даже тени. Это обстоятельство навевало не совсем веселые мысли, заставляя вспоминать кадры из фильмов о великой американской депрессии двадцатых годов. Сложная железобетонная развязка простиралась кружевами до очень далеких высотных домов, за которыми был какой-то загороженный ими пустырь, а после небо протыкала щербатая стена небоскребов Манхэттэна, знакомая своими очертаниями по телеэкранам. Добраться до нее не представлялось возможным, место вокруг поражало запустением, ржавыми рельсами с подгнившими шпалами под ними и разбитыми досками на пешеходной дорожке на мосту, идти по которым было небезопасно. Мы будто оказались на другой планете с высокоразвитой цивилизацией, перенесшей военный катаклизм, потому что на фоне причудливых современных наворотов царила дикая заброшенность, подкрепленная полным безлюдием. Да еще этот неуклюжий, небольшой по размерам тепловоз с дымком над крышей. Потом мы узнали, что в Америке электровозов практически нет, тяга осуществляется тепловозами, они экономичнее, поэтому контактные провода над рельсами не висят. Людмила зябко передернула плечами и оглянулась на тропинку, пропадающую в густых зарослях высокой травы и деревьев, я щелкнул несколько раз затвором фотоаппарата и осознав, что по шпалам с глубокими провалами между ними далеко не пройдешь, повернул обратно. Мы по памяти добрались до боалеварда Ла Куинс с нашим отэлем на нем и перекусив стали укладываться спать, не включив по домашней привычке телевизор. Первый день заставил заняться переоценкой впечатлений, навеянных фильмами с другими средствами массовой информации, увиденное не совсем вязалось с нашими представлениями о богатейшей стране мира. Но скоро провалились в сон без сновидений, очнувшись только по обязательному здесь телефонному звонку с ресепшн, предупреждающему нас о завтраке, отвечать на который не требовалось.

Но мы не собирались так быстро покидать уютный скверик, заполнявшийся народом все больше, время только подкатывало к полудню и до вечера еще было далеко. Услышав русскую речь, с нами заговорила молодая красивая женщина, державшая за руку шустрого ребенка лет пяти. Оказалось, что она полячка, переехавшая в Америку после падения стены холода между странами, начавшемся с разрушения Берлинской стены, исчерканной безвкусными иероглифами на языке граффити, разгулявшимся теперь по миру. Впрочем, чем бы дитя ни тешилось… Я видел ту стену, безобразные ее огрызки, оставленные для истории. В ходе диалога у меня закралось подозрение, что молодая женщина была на самом деле русской – слишком чистым был у нее наш язык, тем более, с таким немного странноватым фактом приходилось уже встречаться. Во Франции, в Париже, пришлось долго искать магазин русской книги, в котором по рассказу знакомого продавался мой Ростов-папа на шестьсот с лишним страниц, за издание книги тогда не заплатило ни издательство на родине, ни французское издательство под руководством такого же еврея, как в России, только французского. Они договорились друг с другом, обойдя автора во всем. Я долго бродил по острову Ситэ со знаменитым мостом императору Александру Третьему, самому красивому в Париже, соединявшему остров в числе других с остальным городом, законодателем мировой моды. Обошел вокруг собора Парижской богоматери, знаменитого Нотр дам Де Пари, усеянного как фонтан возле Галереи Уффици во Флоренции в Италии изваяниями злых химер, светящегося цветными витражами, прошел мимо Сорбонны с голенастыми студентами у массивного входа в него. Углубившись в незнакомые кварталы, наткнулся на высоченного красавца полицейского с шляпой на голове, в огромных крепких ботинках, в узких дудочками брюках и с гангстерским пистолетом в упрощенной кобуре на широком кожаном ремне, съехавшем с талии как у главаря из «Великолепной семерки» на середину бедер. Но спрашивать у него ничего не стал, опасаясь попасть в околоток и тем самым досрочно прервать путешествие по европейским странам. Кто тогда знал на заре внедренной в нас иностранной демократии, что было на уме агрессивных больше нашего капиталистов. Наконец, когда спускался по уложенной древним булыжником улице, замощенной может быть римлянами, ведь Париж начинался с острова Ситэ, увидел небольшую палатку с продавцом, не похожим на французов. Это оказался серб, хорошо говоривший по русски, он уважительно указал направление движения, но на одном из перекрестков я вновь потерял чутье. Выручила проходившая мимо молодая особа, высокая и весьма привлекательная, ответившая на мой туземный вопрос по почти местному на чистом русском языке. Когда я поинтересовался о ее национальности, услышал в ответ, что она просто знает его, но сама не русская. Так бывало в Италии и в других странах, когда русские люди стеснялись признаться в принадлежности к великой своей нации, опозорившей себя масонскими революциями с различными сионистскими переворотами. Не боялись говорить правду только русские люди со старой, царской, закалкой, никогда не осуждавшие нас за крестьянско-пролетарскую безграмотность.

Книгу я тогда увидел, написанную на русском языке и предназначенную для русской диаспоры, и даже продал прямо в магазине за пять евро захваченную с собой новую, недавно изданную в другом месте, воздушно изысканной старушке с прекрасным русским языком, родившейся скорее всего во Франции от родителей из первой волны эмиграции. Может быть, титулованной особе княжеских кровей. Но о гонораре за труд пришлось забыть – мою рукопись купили у издательства, успевшего продать ее еще украинским коллегам из «Донеччины», назвавшим ее «Ростов-тато».

Но потом нам разъяснили, что к статуе Матери-Америки с факелом в руках, кстати, мы чуть позже так и не рассмотрели, горел ли он или был погашен, можно подплыть лишь на небольших катерах, бегающих к острову через каждые полчаса. Интересно было бы обследовать этот уголок не только еврейской Надежды, описанный Ремарком, для которого больше подошло бы название острова Иллюзий, столько там разыгралось трагедий из-за того, что американо-еврейские власти принимали на землю обетованную, новую после старой, не всех соплеменников безапелляционно заворачивая людей им не нужных. Капитализм должен иметь звериный оскал не только потому, что ценности при нем измеряются не нравственными критериями, а разноцветно радужным баблом, но еще и потому, что на каждого не угодишь. А пока я присматривался к панораме перед собой, оба моста, казалось, были рукой подать, и на них должны были быть пешеходные дорожки. Перегнуться бы через перила на середине ажурных архитектурин и посмотреть с высоты на проплывающие под ними корабли с пароходами, а заодно приглядеться к местам, откуда любили расшибаться в лепешку американские самоубийцы, о которых часто рассказывали по телеку в России. Про своих самоубийц с менее грандиозных сооружений над более узкими реками мы узнавали разве что по редким выкладкам в оперативных съемках, да по слухам, хотя Ворошиловский мост в Ростове не уступил бы пальму первенства по жутким происшествиям с летальным исходом какому-то Бруклинскому, возведенному черте где. Теперь он был перед глазами и я осознавал, что прыгнуть с него было бы равносильно тому, как если бы вывалиться из люка самолета, предварительно отцепив лямки парашюта. Но туда тянуло, неудержимо и беспокойно, я выключил фотоаппарат и направился к Людмиле, оставшейся на асфальтовой дорожке, бегущей вдоль береговой линии. Увидел еще издали, что мою пассию обхаживал интеллигентного вида мужчина высокого роста с холеным лицом, когда подошел ближе, услышал русскую речь с небольшим акцентом. Оказалось, товарищ тоже был поляком, променявшим пся крев родину на бардзо добже сытный континент через океан, когда я приблизился, он еще издали начал сыпать оправданиями, стало понятно, что пшечек крепко под шофе, хотя виду не подавал. Без долгих разговоров он пригласил нас присоединиться к веселой компании, разлегшейся на траве под стеной здания, которым заканчивалась стрит и за которым начиналась водная преграда. Поблагодарив, мы отправились искать проход к Бруклинскому мосту, казавшимся ближе королевского, и где-то минут через сорок пять убедились, что до него мы сможем дойти только под вечер. Нас с обоих сторон обступили все те же складские помещения с не менее безлюдными домами в несколько этажей, а дальше дорогу вообще преграждали большие и маленькие заборы, которые надоело обходить. И мы повернули назад, в направлении к боалеварду Куинс, пока были при памяти. На одной из улиц с невысокими домами увидели уютную кафешку, приукрашенную рекламой, пройти мимо нее у нас не хватило решимости, ведь день давно перекатился на вторую свою половину. Хозяевами оказались итальянцы с извечным спагетти, пиццей и соусами к ним на первом плане, но дальше выбор оказался довольно разнообразным, хотя мы не всегда понимали, из чего сотворено блюдо. Когда принесли заказ мы порадовались тому, что порции были полновесными, а мясное щедро приправлено овощным рагу с сырыми перцами, сам заказ обошелся в двадцать семь округленных для официанта долларов, хотя мы ожидали, что он станет нам дороже. Теперь до отеля оставалось рукой подать, уже из-за крыш показался наш ориентир – светло зеленая башня, стоящая в стороне от высотных зданий как перст на ветру.