жизнь на песке сладков читать

Жизнь на песке сладков читать

Силуэты на облаках

Перед тобой книга, написанная Николаем Ивановичем Сладковым; в неё вошли любимые рассказы и фотографии автора, напечатанные ранее в сборниках: «Смелый фотоохотник» и «Под шапкой невидимкой».

Многое ему досталось трудно. Были опасны: встреча с гюрзой, знакомство с играющим, а потом испугавшимся медведем, фотографирование птичьих гнёзд, примостившихся над бездонными пропастями. Да мало ли что ждёт натуралиста за каждым поворотом узкой тропы, в конце которой раскрывается тайна.

В книге есть и новые рассказы, они публикуются впервые, так же как и фотографии к ним.

Николай Иванович постоянно в пути, постоянно торопится разведать неведомое, увидеть доселе невиданное. А если он дома, то он перелистывает записную книжку, рассматривает фотографии, вспоминает каждый свой шаг в мельчайших подробностях, обобщает, делает выводы. Ведь он такой писатель, который хочет не только, чтобы прочитали его книги, поверили ему, но ещё и сами пошли по неизведанным тропам и научились видеть необыкновенное в природе своими глазами.

Охотники заряжают патроны

Миллионы птиц возвращаются весной на родину. И каждая пичуга спешит. Гуси, бывает, кровяные мозоли под крыльями натирают!

Летят птицы через моря и горы, пробиваются сквозь туман и тучи. Хлещут их неистовые дожди, швыряют свирепые ветры. Днём и ночью рядом с ними холод и голод. А они летят и летят.

Летят миллионы птиц. Заряжаются тысячи патронов., Ружья ещё молчат, а птицы уже падают и падают…

Охотник с ружьём выслеживает зверя. Выследил, высмотрел: вот он, зверь! Тут бы и рассмотреть его, Познакомиться с ним поближе. Но гремит выстрел — и встрече конец. Ружьё у охотника не для добрых знакомств!

А будь в руках у него не ружьё, а фотоаппарат, то и не конец был бы встрече, а только начало. Начало самого интересного: знакомства с живым существом.

Вы вдвоём: ты и зверь. Он не видит тебя. Он ведёт себя так, будто тебя и нет.

Шорох листьев. Блики солнца. Всё так, как всегда. Без насторожённых ушей, без страха в потемневших глазах, без оскаленных зубов и вздыбленной шерсти.

Не бери в лес ружьё…

Не бери в лес ружьё

В глубокой древности человек оттолкнул от себя диких зверей и птиц на расстояние вытянутой руки. А потом — на расстояние руки с палкой, А что ему было делать? Нужно было мясо, чтобы есть, и шкуры, чтоб одеваться.

С тех пор расстояние это растёт и растёт, всё дальше и дальше отодвигает человек от себя всё живое. На дальность броска камнем. На расстояние полёта стрелы.

А вот уж не подпускает к себе и на ружейный выстрел.

Но что-то противится в человеке такому разрыву. Что-то толкает его к сближению.

Страшных хищников больше нет. Шкуры и мясо даёт хозяйство. Зачем же нам враждовать с дикими животными?

Человек устраивает зоопарки, держит дикарей дома. Но всё это, конечно, не то. Клеточный зверь не похож на лесного. В клетке он сам не свой.

Человек идёт в лес. Но в лесу всё живое в ужасе шарахается от него.

Человеку обидно: в этом теперь он уже не виноват, виноваты только охотники., Это они приносят в лес страх. Это они увеличивают разрыв.

Если мы выкинем ружья, расстояние недоверчивости сократится. Оно совсем станет маленьким, если при встрече мы не станем поднимать палку или нагибаться за камнем. И мы снова обретём добрых соседей. А пока…

Хочешь увидеть — стань невидимым

Лесные жители — особые жители.

Можно жить с ними бок о бок и даже не догадываться об этом. Можно сталкиваться нос к носу — и ничего о них не узнать.

С ними не побудешь с глазу на глаз. И не поговоришь по душам. Они не любят выставлять себя напоказ и не любят чужого глаза. С ними так: хочешь увидеть — сам стань невидим.

Раздобудь себе шапку-невидимку.

Шапку-невидимку я сделал из четырёх палок и куска плотной материи. Не так-то уж это оказалось и трудно! Правда, вышла шапка не сказочной красоты, но зато сказочного свойства — настоящая невидимка.

Вот посмотрите: я тут, а меня и не видно! Это и есть как раз то, что и требуется от шапки. Тебя не видно, а ты видишь всё!

В шапке четыре окошка: вперёд, назад, вправо и влево. Стоит приподнять клапаны-занавески — и смотри на четыре стороны: хочешь на юг, хочешь на север, на запад или восток!

Звери и птицы тебя не видят и вытворяют, что только в головушку им придёт! Играют, дурачатся и дерутся. Поют, танцуют, работают. Моются, чистятся, загорают. Да мало ли что! Они ничего не боятся. Они ведь не видят, что там, под шапкой!

Шапку делай по моде. На какой цвет в твоём месте мода — такую и шапку шей. В пустыне все птицы и звери жёлтое носят — и ты шей шапку под цвет песка. На каменных россыпях пёстрое в моде — и шапку делай из лоскутов. Для леса хороша шапка пятнистая, в поле — зелёная, а на снегу — белая. Даже красную можно надеть — если снимаешь в цветущих маках.

Любой цвет подойдёт, лишь бы по птичье-звериной моде.

Что там, под шапкой?

Под шапкой, конечно, ты: ты ведь не голову прикрываешь ею, а сразу всего себя.

Должен быть под шапкой-невидимкой и пенёк-оборотень. Есть в лесу такие пеньки: — с виду пенёк пеньком, коряжка коряжкой, а повернёшь его так и сяк — он и обернётся тебе, то скамейкой, то креслицем. Это кстати: сидеть под шапкой-невидимкой много удобнее, чем стоять.

Скатерть-самобранку бери из дому: чай в термосе, бутерброд. Конфетку кисленькую — пососать. Время под шапкой тянется долго…

Но главное — не забудь фоторужьё.

И всё, что к нему полагается.

Что полагается к фоторужью?

Запасные кассеты с заряженной плёнкой (а вдруг повезёт — и от птиц и зверей отбоя не будет!).

Перезарядный мешок (а вдруг не повезёт — и пленку «заест»!).

Экспонометр (вдруг погода будет резко меняться: то темно, то светло).

Упор для руки. И ещё, — записную книжку.

Зачем нужна записная книжка?

Шапка-невидимка нужна, чтобы укрыться. Фоторужьё нужно, чтобы снимать.

Понятно, что записная книжка нужна, чтобы в неё записывать.

Что записывают в записную книжку?

Всё. Например, свои мысли. Подумай только: в голову тебе пришла мысль, а её некуда записать. Конечно, понадеешься на память и, конечно, всё позабудешь. И получится так, будто мысль в голову и не приходила. Но согласись: обидно иметь такую голову, в которую никогда не приходят мысли!

А если ты увидел что-нибудь такое, чего раньше никогда не видел? Или узнал, чего раньше не знал? Опять понадеешься на память, и опять память тебя подведёт. И опять случится, будто ты ничего не видел, ничего не слыхал а ничего не узнал. Спрашивается, зачем же ты тогда время терял?

Источник

В лесах счастливой охоты — Сладков Н.И.

В подводном лесу

Озёра часто ложатся на пути охот­ника. Раз­ные озёра: синие, лазо­ре­вые, бурые, как креп­кий чай. Но для сле­до­пыта все они — белые неис­сле­до­ван­ные пятна на зелё­ной карте лесов.

Что скры­ва­ется под зыб­кой голу­бой плёнкой?

Не раз вгля­ды­вался я в сле­пые глаза озёр, ста­ра­ясь загля­нуть в глу­бину. Но глаза, как стек­лян­ные, отра­жали только жёл­тые трост­ники, крас­ные сосны и синее небо. Они рев­ниво скры­вали тём­ную душу озера.

Тогда я сде­лал водо­лаз­ную маску. Надел на ноги зелё­ные ласты. Маска была нужна для того, чтобы видеть под водой, а ласты — чтобы пла­вать быстро, как рыбы.

В руки я взял осо­бое под­вод­ное ружьё, кото­рое стре­ляет не дро­бью, а гар­пу­ном. Фото­ап­па­рат спря­тал в непро­мо­ка­е­мый рези­но­вый чехол. И, как лягушка, прыг­нул в воду.

Это был пры­жок в дру­гой мир. И под водой ока­за­лись леса и луга, при­горки и овраги. Но только это были под­вод­ные леса и под­вод­ные овраги. И жили в них незна­ко­мые под­вод­ные существа.

За ними я и стал охо­титься с ружьём и фото­ап­па­ра­том. И с осо­бой пла­стин­кой, на кото­рой я даже под водой смог запи­сы­вать свои наблюдения.

В подводном лесу

Окно на дно

Я про­ру­бил во льду окошко.

Лёг на живот и загля­нул в прорубь.

Уви­дел свои глаза, заин­де­ве­лые брови и ресницы.

А засло­нился рука­ви­цей — глаза исчезли, и в сумрач­ной глу­бине пока­за­лось дно. Руки мои судо­рожно вце­пи­лись в лёд: я висел над неве­до­мой планетой!

Глу­боко подо мной росли неви­дан­ные леса. Незна­ко­мые суще­ства мед­ленно про­ле­тали над ними…

Но вот со дна кто-то без­звучно выстре­лил сереб­ря­ным шари­ком — прямо мне в глаз. Я отшатнулся.

Шарик оста­но­вился за окном.

Ока­за­лось — про­рубь замёрзла.

Я под­нялся и встал на лёд.

Всё вокруг такое при­выч­ное и давно зна­ко­мое. А рядом, прямо под ногами, боль­шой неиз­ве­дан­ный мир!

Не верите? Загля­ните в прорубь!

Под водой

В под­вод­ном мире всё не так, как у нас на земле.

Пере­дви­гаться там нужно не стоя, а лёжа. Там очень трудно шагать, но зато про­сто летать. А пры­гать там можно даже вниз головой.

Руки и ноги в этом мире ста­но­вятся на треть короче, а рыбы, рако­вины и водо­росли — на треть сво­его роста длин­ней. Вода сплю­щи­вает рас­сто­я­ния и уве­ли­чи­вает предметы.

В под­вод­ном мире нико­гда не бывает дождя и снега. На небе там не звёзды, не тучи, а волны. Между волн пере­ка­ты­ва­ются пузырьки воз­духа — бле­стя­щие, как звёздочки!

Зимой там не бело, а черно: всю зиму непро­гляд­ная ночь.

Там нет гори­зонта — черты, где земля схо­дится с небом.

По земле под­вод­ного мира не ска­чут весё­лые сол­неч­ные зай­чики. Там колы­шутся широ­кие сол­неч­ные ленты — отсветы волн и солнца. Лило­вые тени от крас­ных дере­вьев лежат на зыб­кой серой земле. Мяг­кая зелё­ная дымка заво­локла всё вокруг — нет ни рез­ких теней, ни ост­рых углов.

Всё неверно, при­зрачно и таинственно.

Всё не так, как у нас на земле.

Я еле дождался лета: так не тер­пе­лось спу­ститься под воду и уви­деть рыб.

Наши озёр­ные рыбы — не дико­вина. Ерши, плотва, окуни, щуки, — кто их в руках не держал?

Но одно дело — рыба в руке, а дру­гое — в воде. В воде рыба дома, там она живёт. А в руке рыба снёт — умирает.

У сну­лой рыбы даже цвет нежи­вой — блёклый.

Рыбаки гово­рят, что сну­лая рыба вянет.

А то ли дело рыбы живые! Яркие, быст­рые, резвые.

Кому на таких посмот­реть не охота.

На лицо я надел водо­лаз­ную маску.

Ноги сунул в рези­но­вые ласты.

Стал я похож на одно­гла­зую лягушку. И, как лягушка, ныр­нул в воду.

Подводные ежи

В ерше, как и в еже, замет­нее всего — колючки.

Голова, хвост, посре­дине колючки — вот и весь ёрш.

И ещё глаза: лилово-синие, боль­шие, как у лягушки.

Ростом ёрш — с мизин­чик. А если с ука­за­тель­ный палец, то это уже ершо­вый старик.

Напу­гали меня эти ста­рики. Плыву и вижу: дно заше­ве­ли­лось! Заше­ве­ли­лось и уста­ви­лось на меня точ­ками тём­ных глаз.

Это ерши — ста­рик к ста­рику! Сами-то неза­метны: хво­сты, головы, колючки — всё такое же пят­ни­стое, как дно. Видны одни глаза.

Я повис над ершами, све­сив ласты.

Ерши насто­ро­жи­лись. Пуг­ли­вые вдруг стали падать на дно, выги­баться и нарочно под­ни­мать облачка мути.

А сер­ди­тые и отваж­ные взъеро­шили на горбу колючки — не подступись!

Как яст­реб над воро­бьями, стал я кру­жить над ершо­вой стаей.

Я стал похри­пы­вать в дыха­тель­ную трубку.

Ерши не испугались.

Я выта­ра­щил глаза — им хоть бы что!

Тогда я… чуть не ска­зал: «Плю­нул на ершей»… Нет, я не плю­нул, под водой ведь не плю­нешь, — а мах­нул на ершей ластом и поплыл прочь.

От рез­кого взмаха ластом со дна взмыла и завих­ри­лась муть. Все ерши устре­ми­лись к ней: ведь вме­сте с мутью под­ня­лись со дна вкус­ные чер­вячки и личинки!

Чем быст­рее я рабо­тал ластами, торо­пясь уплыть, тем больше под­ни­мал со дна ила.

Тучи ила клу­би­лись за мной, как тём­ные гро­зо­вые облака. За тучами тяну­лись стаи ершей.

Отстали ерши только тогда, когда я выплыл на глу­бину. Но на глу­бине мне стало не по себе. Я ещё не при­вык к глу­бине, — это были ведь ещё мои пер­вые шаги под водой.

Дно опус­ка­лось всё глубже и глубже. А мне каза­лось, что я лечу над зем­лёй и взмы­ваю всё выше и выше. Так и хоте­лось за что-нибудь ухва­титься, чтобы не грох­нуться с эта­кой высоты!

Вот опять заросли. В зарос­лях ерши. Вроде и весе­лей: всё живые души!

Ерши-мизин­чики пла­вают в пол­воды, а ста­рик — на дне. Теперь я нарочно под­нял ластами муть. «Ста­рики» и «мизин­чики», как воро­бьи на просо, кину­лись на неё.

Я уже больше не пугаю ершей: не хриплю в трубку, не таращу на них глаза.

И потому даже самые пуг­ли­вые больше не падают набок, чтобы под­нять со дна муть и спря­таться в ней. А самые сер­ди­тые не топор­щат колючки на горбах.

Покла­ди­стые ребята. Колючки в ершах хоть и самое замет­ное, но не главное!

Пятое имя

Плот­вицы совсем как ласточки: стройны, быстры, непо­сед­ливы. Но цве­том они на ласто­чек не похожи.

В воде плот­вицы кажутся серыми, и рыбаки ино­гда назы­вают их за это серян­ками. Или крас­но­пёр­ками — за крас­ные плавнички.

Плот­вицы все­гда в дви­же­нии. То серыми тенями шны­ряют между водо­рос­лей, то разом взмет­нутся, блес­нут, как сол­неч­ные зай­чики. За этот блеск плотву зовут ещё серебрянкой.

Есть у плотвы и ещё одно имя — четвёртое.

Как-то про­би­рался я сквозь заросли и выплыл на под­вод­ную полянку. Пусто на полянке. Одни пузырьки, будто белые мотыльки, взле­тели вверх.

И вдруг вокруг меня вих­рем закру­жили крас­ные искры!

Я даже вздрог­нул — глаза! Крас­ные, бле­стя­щие, как огоньки.

Мимо таких глаз не про­плы­вёшь, оста­но­вишься: не глаза, а насто­я­щие стоп-сигналы!

За крас­ные глаза мно­гие рыбаки зовут плотву красноглазкой.

Сколько имён у плотвы: серянка, крас­но­пёрка, сереб­рянка, крас­но­глазка! И все хороши.

Но будь моя воля, дал бы я плот­ви­цам пятое имя — водя­ная ласточка. Уж очень они резвы и ловки. И хвост, как у ласточки, вилочкой.

Рыбята

Светло и весело под водой в сол­неч­ный день!

Осо­бенно на мел­ко­во­дье. Там на пес­ча­ных полян­ках рас­тут длин­ные и тон­кие водо­росли, похо­жие на зелё­ные волосы.

На эти полянки из холод­ной и сумрач­ной глу­бины выплы­вают мальки — при­нять сол­неч­ную ванну. Мальки тол­кутся на поляне, как комары-толкуны.

При­плы­вёшь сквозь маль­ко­вый рой — будто под гриб­ным дож­ди­ком про­бе­жишь. Всё вокруг свер­кает, и тело щеко­чут лёг­кие «дождинки». Мальки загля­ды­вают в маску, виляют хво­стиш­ками у самого носа. Но пой­мать их так же невоз­можно, как и схва­тить пада­ю­щие капли дождя.

Мальки все­гда очень заняты. То они сосут листики — зелё­ные соски. То под­ве­ши­ва­ются на губах к водо­рос­лям и висят бле­стя­щими росин­ками. Жад­ные хва­тают кома­ров водя­ных с неба, а любо­пыт­ные даже высо­вы­вают свои носы в наш мир.

Про­нес­лась одна­жды над водой мотыль­ко­вая метель.

Лег­ко­кры­лые подёнки устлали воду белыми кры­лыш­ками. Мальки сей­час же высу­нули носы из воды. Но тут вдруг страш­ная чёр­ная тень про­нес­лась над их голо­вами. Мальки в ужасе брыз­нули вниз.

Я выныр­нул и успел уви­деть чёр­ное чудо­вище. Это была… ласточка! Она под­хва­ты­вала упав­ших на воду мотыльков.

Вот натер­пе­лись мальки страху.

Но рыбята, как и все ребята, не любят уны­вать. Унес­лась ласточка — все сразу за дело. Кто нос в небо, хво­стик вниз; кто листик сосёт; кто мотылька за крыло тянет.

Катят по небу серые волны. Колы­шутся по дну широ­кие жёл­тые ленты — блики.

Между волн пере­ка­ты­ва­ются шарики воз­духа, а между жёл­тых лент пока­чи­ва­ются мальки. Бле­стя­щие, как капельки солнца.

Светло и весело под водой!

Колючий рыцарь

Никто и нико­гда не напа­дал на меня в воде. Даже боль­шие зуба­тые щуки. И вдруг наки­нулся малыш, ростом с палец! Тело его защи­щено широ­кими бле­стя­щими пла­стин­ками. Как у рыцаря, зако­ван­ного в латы. На горбу трезу­бец — три колючки. На груди ещё две, как два кинжала.

Рыцарь грозно рас­то­пы­рил все свои пять колю­чек и бес­страшно встал на моём пути. Он прямо весь потем­нел от гнева, и глаза его позе­ле­нели от злости.

Рыцарь был смел и кра­сив. Спина у него была синего цвета, бока — как серебро, а щёки малиновые.

Я про­тя­нул к нему палец. Он кинулся впе­рёд, ткнул палец тре­зуб­цем, и из пальца вяз­кой струй­кой потя­ну­лась вверх кровь.

Я попя­тился назад, под­ни­мая ластами тучи ила. Ско­рей укрылся за кустом пуши­стого рого­лист­ника и стал смотреть.

И тут откры­лась мне тайна малень­кого сме­лого рыцаря: ока­зы­ва­ется, он сто­ро­жил свой дом!

Дом его был раз­ме­ром с кулак и похож на кулак, неплотно сжа­тый: с одной сто­роны вход, с дру­гой — выход. А в домике была икра.

Никто не мог без­на­ка­занно при­бли­зиться к его дому.

Ни на миг он не забы­вал о вра­гах. Даже про­плы­ва­ю­щий листик и шеве­ля­ща­яся тень выво­дили его из себя. Он сразу «менялся в лице», глаза его зеле­нели, и на ску­лах высту­пали крас­ные пятна. Даже белый живот крас­нел от гнева.

По цвету живота можно было сразу узнать его настроение.

Бле­стели латы: рыцарь готов был к бою и с кро­хот­ным жуч­ком-гла­ды­шем и с великаном-человеком.

Кто бы мог поду­мать, что даже про­стая колюшка ста­но­вится рыца­рем, если угро­жать её дому!

Колюшка-папа сто­ро­жил свой дом.

Колюшка-папа очень забот­ли­вая рыбка — не то что колюшка-мама. Колюшка-мама отло­жит икру — и поми­най как звали. А колюшка-папа икру сте­ре­жёт. А потом пасёт своих непо­сед­ли­вых колю­шат. Самых бой­ких и непо­слуш­ных, убе­га­ю­щих из дома, он хва­тает ртом, тащит назад и выплё­вы­вает прямо в дверь.

Гово­рят, что если разо­рить колюш­кин дом, то колюшка-папа от горя поблед­неет — совсем поте­ряет свою яркую бое­вую окраску. И даже пере­ста­нет есть.

Мне совсем не хоте­лось, чтобы такая кра­си­вая и бой­кая рыбка стала блед­ной и скуч­ной. Я выбрался из куста рого­лист­ника и поплыл в сто­рону от рыбьего домика.

Озорники

Рыбаки напра­вили меня к тростникам.

— У трост­ни­ков оку­нё­вый жор, — гово­рили они. — Окуни там — кипят!

По-нашему, по-зем­ному, это зна­чит — озор­ни­чают. Пле­щутся, высо­вы­вают из воды спины, бьют хво­стом. Охо­тятся на мальков.

Я все трост­ники испла­вал, — нет оку­ней! Сколько ни вгля­ды­вался — только серое дно, мах­ро­вые снизу трост­ники, зелё­ная дымка…

А когда в воде замёрз­нешь, то дышать начи­на­ешь так, будто под­сме­и­ва­ешься над кем-то. Рыбаки на берегу только руками раз­во­дят: поси­нел весь, а ещё хихикает!

Но мне не до смеха.

Рас­пла­стался я на воде, как лягуха, све­сил ноги и руки вниз. От холода хихи­каю. И вдруг вижу: выплы­вают из-под самых моих ластов окуни — целая стая! Поло­са­тые, зелё­ные, голо­ва­стые. На белых груд­ках плав­нички, как крас­ные кры­лья бабочек.

Выплыли и оста­но­ви­лись, уста­ви­лись наг­лыми золо­тыми гла­зами. На гор­бах колючки вее­ром: то сло­жат колю­чий веер, то развернут.

Я их в трост­ни­ках ищу, замер­заю, а они позади меня тай­ком пла­вают! Раз­гля­ды­вают: что за чудо-юдо хихикает?

Зару­га­ешься тут! Впол­го­лоса, конечно, а то ведь и захлеб­нуться недолго.

Любо­пыт­ные эти окуни!

Знал я одну полянку на дне. На полянке лежала уто­нув­шая газета. Когда ни заплыву — на полянке окуни. Тол­стые головы вниз, носами в газету уткну­лись, губами белыми шеве­лят — будто газету по скла­дам читают.

Я фырк­нул в трубку — гра­мо­теи в кусты!

Ныр­нул я на дно, посмот­реть, что в газете напи­сано. Да ластом дно задел, газета раз­мок­шая колых­ну­лась и… рас­сы­па­лась на буквочки.

Зато уж раз­гля­ды­вай оку­ней сколько хочешь.

Раз­гля­дел я одного без­гу­бого. Видно, чер­вяка с крючка стас­ки­вал и губу свою на крючке оста­вил. Знал одного одно­гла­зого. При встрече даже здо­ро­вался с ним. Про­мычу, бывало, в трубку: «Здо­рово, кри­вой!» Окунь сразу ко мне целым гла­зом повер­нётся, белыми губами заше­ве­лит. Навер­ное, рыба­ков ругает, что они ему глаз вырвали.

Я к нему — он от меня. И всё руга­ется. Вот вырви-глаз! Схва­тить бы руга­теля за жабры, да руки-то под водой коротки!

Много раз­ной рыбы кипит у тростников.

Но самые кра­си­вые, самые сме­лые — окуни.

А уж озор­ники — беда!

Домики на ножках

Заплыл я в дре­му­чий под­вод­ный лес. И вижу: стоит на поляне домик на нож­ках. Рядом — ещё домики. Каж­дый построен по-осо­бому, но все на ножках.

Один слеп­лен из раз­но­цвет­ных камеш­ков: крас­ных, белых, зелё­ных. Дру­гой — из ярких над­кры­лий жуков. Тре­тий — из малень­ких пер­ла­мут­ро­вых рако­вин. Есть из ело­вых хво­и­нок, из пало­чек и травинок.

Целый под­вод­ный городок!

Над город­ком зелё­ный рас­свет. Чёр­ный клоп-гла­дыш набрал под над­кры­лья воз­дух и про­ле­тел над город­ком, как бле­стя­щий само­лёт. Как ракета, толч­ками качая воду, про­мчала личинка стрекозы.

Проснулся горо­док. Нет, не высы­пали на его улицы весё­лой гурь­бой оби­та­тели доми­ков. Просну­лись, сдви­ну­лись с места и заша­гали… сами дома!

Заша­гал домик из раз­но­цвет­ных камеш­ков. Пополз пер­ла­мут­ро­вый дом. Домик из хво­и­нок засе­ме­нил, как рас­сер­жен­ный колю­чий ёж. Быстро бежит на шести-то ногах!

Но живёт в домике не баба-яга, а «шитик» — личинка ручей­ника. Куда шитик ни пой­дёт — домик на себе несёт. Где еды много — оста­но­вится, пожи­вёт немного. Дру­гие домики подой­дут: опять целый городок.

Под­рас­тёт «шитик», тесен домик ста­нет — при­стройку сде­лает. Скреп­ляет пес­чинки или хво­инки пау­ти­ной и внутри пау­ти­ной же выстилает.

И про­ис­хо­дит в домике чудо: под­вод­ный чер­вяк пре­вра­ща­ется посте­пенно в над­вод­ную бабочку. У чер­вяка вырас­тают кры­лья! Прямо как в сказке. Да дру­гого и быть не может: домик-то не про­стой, а на нож­ках. Ска­зоч­ный домик!

Воздушный замок

В сумрач­ный день плыл я под водой. Тём­ное всё вокруг: тём­ное дно, тём­ные водо­росли. И тём­ные рыбы, как лету­чие мыши, пор­хают над головрй.

Я уже собрался выныр­нуть из сумрач­ного и скуч­ного под­вод­ного мира, как вдруг впе­реди, в самой гуще заро­с­лей, вспых­нул сол­неч­ный зайчик.

— Навер­ное, там, наверху, солнце выгля­нуло из-за туч.

Но нет — всё вокруг оста­лось таким же тём­ным. Только сол­неч­ный зай­чик све­тил впереди.

Я отвёл от лица пыш­ную водо­росль и уви­дел… воз­душ­ный замок! Замок был насто­я­щий. Но не было здесь ни мрач­ных камен­ных стен, ни окон-бой­ниц, ни сту­пе­ней, похо­жих на могиль­ные плиты, ни ржа­вых чугун­ных ворот.

Замок был из воз­духа. Из воз­духа стены, из воз­духа купол, из воз­духа пол — всё из воз­духа! Замок про­све­чи­вал насквозь и све­тился, будто осве­щён­ный изнутри.

Сам вла­де­лец замка сидел в воз­душ­ном зале. Он ел. Мох­на­тыми ручи­щами под­но­сил пищу к зарос­шему щети­ной рту и не спеша жевал…

Вот он пере­стал жевать и уста­вился сквозь про­зрач­ную стену на меня. Он смот­рел во все глаза, а глаз у него было восемь.

Вот заше­ве­лился, вот мед­ленно выполз из дома и вдруг поле­тел вверх, как птица! Только птица в полёте машет кры­льями, а вла­де­лец замка не спеша пере­би­рал мох­на­тыми ногами, будто шагал. И ног у него тоже было восемь.

Доша­гал до под­вод­ного неба, пере­вер­нулся и высу­нул круг­лое брюхо в над­вод­ный мир. Высу­нул и… опо­я­сался воз­душ­ной лен­той, как сереб­ря­ным пояском!

Назад он уже бежал. Бежал с неба на землю. Добе­жав до сво­его дома, он при­ло­жил сереб­ря­ное брюхо к воз­душ­ной стене, будто поло­жил кир­пич. Так он тас­кал и тас­кал сверху воз­душ­ные кир­пичи — достра­и­вал воз­душ­ный замок. Послед­ний пузы­рёк он втолк­нул внутрь — для дыха­ния. И забрался туда. Вздох­нул и зажевал.

Вы поняли, конечно, что это мох­на­тое чудо­вище всего-навсего малень­кий под­вод­ный паук сереб­рянка. Он строит свой малень­кий домик из воз­духа. Но вода сильно уве­ли­чи­вает пред­меты. И когда я смот­рел на паука сквозь тол­стое стекло маски, мне пред­став­ля­лось, что передо мной насто­я­щий страш­ный хозяин насто­я­щего воз­душ­ного замка. Впер­вые в жизни я сво­ими гла­зами уви­дел, как строят воз­душ­ные замки. Ока­зы­ва­ется, их не только можно стро­ить, но в них можно даже и жить.

Голубой рак

Всем известно, что рак крас­ный. Даже гово­рят: «Крас­ный как рак!» Но крас­ным рак ста­но­вится только в кипятке. Живой рак бурого цвета. Это тоже всем известно.

Но вот известно ли кому, что среди обык­но­вен­ных раков встре­ча­ются голубые?

Одна­жды летом я пой­мал такого в Гряз­ной речке. Всё у него как у бурого рака: клешни, глаза на сте­бель­ках, рако­вая шейка. А цвет — голубой!

Пан­цири обык­но­вен­ных раков все­гда под цвет тём­ного дна, а этот голу­бой, как весен­нее небо. А что если и его в кипя­ток, каким тогда ста­нет? Неплохо бы сва­рить. Рако­еды гово­рят, что в те месяцы, в кото­рых нет буквы «р» — летом, — раки осо­бенно вкусны!

И всё-таки я голу­бого рака не сва­рил, пожа­лел. Выбро­сил обратно в речку. Ведь, может, это всем ракам рак. Может, от него вся порода рачья пере­ме­нится. Может, не будут они, как водя­ные крысы, пря­таться по тём­ным норам, не ста­нут пятиться задом. Может, под­ни­мутся с тём­ного дна к под­вод­ному небу и зажи­вут среди ярких и кра­си­вых рыб. И, может, нашу Гряз­ную речку все назо­вут тогда: речка Голу­бых Раков!

Так что вот: не все раки бурые. Бывают и голу­бые. Да будет и вам это известно!

Санитар

Сумрачно под водой — туча закрыла солнце.

Дно потем­нело и опу­сти­лось в глу­бину. Мои жёл­тые руки вдруг стали зелё­ными. По зелё­ным рукам забе­гали чёр­ные мурашки, — это закру­жили вокруг меня рыбьи мальки. Без солнца даже сереб­ря­ные мальки ста­но­вятся чёрными.

Я тихо гребу ластами, насто­ро­женно вгля­ды­ва­юсь в тём­ные заросли. Вот топ­ляк — зато­нув­шее бревно. Вот стебли водя­ной травы. Они блед­ные, будто выросли в тём­ном погребе. А вот… глаз! Он тоже какой-то тра­вя­ной — жёл­тый, с зелё­ным зрачком.

И вдруг всё вокруг посвет­лело. Дно под­ня­лось, водо­росли надви­ну­лись со всех сто­рон. Зелё­ные руки мои опять стали жёл­тыми. Солнце выгля­нуло из-за туч!

Тут я понял, кто сле­дит за мной зелё­ным гла­зом: щука! Плос­ко­но­сая, с пре­зри­тельно выпя­чен­ной ниж­ней челю­стью. Водя­ной волк!

А мальки щуку не видят. Тол­кутся у самого щучьего носа сереб­ря­ным облач­ком. Чуть хво­стиш­ками нос не щеко­чут. Сами в рот просятся.

Но щука и плав­ни­ком не ведёт!

Стайка искро­гла­зых плот­виц про­ле­тела рядом.

Водя­ной волк и не шевельнулся!

Но вот плы­вёт впе­ре­ва­лочку тощая уклейка. Полх­во­ста объ­едено, на спине болячка, на боку сса­дина. Смот­реть противно!

Тут щука к ней со всех плав­ни­ков! Даже из воды выско­чила и про­ска­кала на брюхе, пус­кая «блин­чики».

Вот он каков, водя­ной-то волк!

Только волка ноги кор­мят, а щука рыс­кать не любит. Ста­рые рыбаки гово­рят, что при дви­же­нии рыбы в воде воз­ни­кает чуть слыш­ный шум. Мир­ным рыбам — ершам, пло­ти­цам — хорошо зна­ком шум щучьих «шагов». Даже не видя щуку, рыбы узнают её по «походке». Потому-то щука и не любит «ходить».

Щука ждёт. Её никому не видно и не слышно, а она слы­шит каж­дый рыбий «шаг». Ей не нужны здо­ро­вые рыбки — пусть куро­ле­сят хоть у самого носа. Она ждёт, когда послы­шатся невер­ные «шаги» рыбки боль­ной. Стоит рыбке «захро­мать» хоть на один плав­ни­чок — щука тут как тут! Как на «Ско­рой помощи» прикатит!

Но боль­ных рыбок что-то не радует такая помощь. При­ка­тит — и хап рыбью болезнь… вме­сте с рыбкой.

Жутко боль­ным и сла­бым. Но за это рыбаки и про­звали щуку «сани­та­ром».

А здо­ро­вые рыбки не очень-то боятся «сани­тара». Их ей нелегко пой­мать. Куро­ле­сят у самой вол­чьей пасти.

Им не стра­шен этот волк!

Рыбьи пляски

До вос­хода висело над гори­зон­том лило­вое облачко с огнен­ным обод­ком. Солнце под­ня­лось баг­ро­вое, и всё — земля и небо — окра­си­лось в крас­ный цвет. Сижу под иво­вым кустом с узкими крас­ными листьями. Над голо­вой сви­стят кры­льями утки, и кры­лья у них розовые.

Крас­ные волны дро­бятся в крас­ной реке. Алые клубы пара шеве­лятся над волной.

Чёр­ные чайки с кри­ками мечутся в вышине, как чёр­ное воро­ньё над заре­вом пожара. Будто обо­жжён­ные, они зала­мы­вают кры­лья и падают в горя­щую реку, выплёс­ки­вая снопы искр.

Всё ближе чайки, всё резче их крики.

И вдруг из крас­ных волн стали выпры­ги­вать чёр­ные рыбки. Узкие, как листики ивы. Выле­тят стоймя и стоймя же, хво­стом вниз, падают в крас­ную воду. Вот выле­тел целый кося­чок и рас­сы­пался вее­ром. Вот опять: одна за одной, одна за одной!

Гляжу во все глаза!

Неужто и рыбья кровь вспых­нула в это уди­ви­тель­ное крас­ное утро?

А посреди реки, в суто­локе волн, дви­жутся два чёр­ных пят­нышка: пят­нышко поменьше и пят­нышко побольше. Из воды тор­чит плос­кая головка да спина гор­бин­кой. Выдра! Вот ныр­нула, будто рас­та­яла, а из воды тот­час вымет­ну­лись рыбки и запля­сали: вверх — вниз, вверх — вниз!

Чайки уви­дали — упали, зало­мив кры­лья. Стали хва­тать рыбок прямо на лету.

Всё сразу стало обыкновенным.

Солнце под­ня­лось, и чёр­ные чайки стали белыми, чёр­ные рыбки — сереб­ри­стыми, крас­ная вода — серой. Лило­вое облачко на гори­зонте шевель­ну­лось и растаяло.

Хищ­ники — чайки и выдра — вслед за пля­шу­щими рыб­ками скры­лись за пово­ро­том реки.

А я лежал у коряги и запи­сы­вал то, что видел. Начал писать на крас­ном листочке, а кон­чил на золотом.

На лунной дорожке

Хорошо плыть ночью по лун­ной дорожке!

Справа и слева от тебя чёр­ная стена, а впе­реди дорожка золо­тая — прямо на луну! Плы­вёшь и бро­са­ешь в тем­ноту пол­ные при­горшни лун­ного золота.

Если голову оку­нуть и посмот­реть под воду, то и на дне уви­дишь свет­лую тро­пинку. Неяс­ные тени дви­жутся по ней: кто-то ходит по лун­ной тропе. Чьи-то изви­ли­стые следы — бороздки — пере­се­кают её.

Я плыл и напря­жённо вгля­ды­вался в дико­вин­ный изви­ли­стый след. Лун­ный свет, как бле­стя­щие чешуйки рыб, искрясь, осе­дал на дно. Дно слабо светилось.

В конце следа я уви­дел боль­шую, похо­жую на гигант­ское семечко под­сол­нуха, чёр­ную рако­вину. Это она про­бо­роз­дила песок.

Рако­вина была ста­рая, вся испещ­рён­ная тём­ными годо­выми полос­ками: сколько на рако­вине поло­сок, столько рако­вине и лет. Каж­дая полоска как морщинка.

Створки у рако­вины были при­от­крыты, и в щель, словно сквозь чёр­ные губы, высу­нулся белый язык. Нет, рако­вина не драз­ни­лась, она при­слу­ши­ва­лась. Я‑то знал, что в белом «языке» мол­люска скрыт орган слуха. Но язык и не ухо. И даже не язык, а нога; с помо­щью его рако­вина пере­дви­га­ется. Ногой идёт, ногой и слушает!

Очень смеш­ное живот­ное: тело есть, нога есть, сердце есть, даже рот есть, а вот головы — нету! Учё­ные раньше так и назы­вали их: «семей­ство безголовых».

Не очень-то хоро­шее назва­ние; мне по душе дру­гое: жем­чуж­ницы. Так назы­вают их рыбаки. За то, что внутри этих рако­вин часто нахо­дят насто­я­щий жемчуг.

Реч­ная жем­чу­жина похожа на капельку ртути. Или на пузы­рёк воз­духа: вся она све­тится и переливается.

Рыбаки гово­рят, что в лун­ные ночи, когда жем­чуж­ница при­от­кры­вает створки рако­вины, туда про­ни­кает капелька лун­ного света; из него-то и вырас­тает жемчуг.

Дей­стви­тельно, что-то про­ни­кает в рако­вину и, дей­стви­тельно, вокруг этого «чего-то» нарас­тает жем­чу­жина. Но только это не капля лун­ного света, а… про­стая песчинка.

Ловцы нашего прес­но­вод­ного жем­чуга под­счи­тали, что только одна жем­чу­жина при­хо­дится на целую тысячу рако­вин. Так что одну рако­вину мне не сто­ило и проверять.

Но мне повезло. Я про­ве­рил и сразу же нашёл круп­ную жемчужину.

Смот­рите какая она!

Пустота

Среди водо­рос­ле­вых гущ рои рыбьих маль­ков. Там, где в воде от берега тень, а маль­ков осве­щает солнце, они светятся.

Сквозь сия­ю­щее маль­ко­вое облачко солидно и не спеша про­плы­вает окунь. Мальки почти­тельно рас­сту­па­ются. Так, навер­ное, само­лёт про­ле­тает сквозь стаю удив­лён­ных ласточек.

Окунь вошёл в рой, и вокруг него мгно­венно воз­никла пустота. Это осо­бая пустота: пустота хищ­ника, пустота страха. Даже окру­жён­ный мно­же­ством живых существ, хищ­ник все­гда висит в пустоте. Она обво­ла­ки­вает его со всех сто­рон, она дви­жется вме­сте с ним, она неот­ступна, как тень.

Окунь идёт, а мальки раз­дви­га­ются перед ним и смы­ка­ются позади. Пово­ра­чи­вает окунь — пово­ра­чи­вает пустота. Неви­ди­мая сила рас­тал­ки­вает рыбё­шек и дер­жит их за какой-то неви­ди­мой, но ощу­ти­мой чертой.

Про­шёл окунь сквозь частый рой, а никого не задел. Перед ним рас­сту­пи­лись, его про­пу­стили и заня­лись своим делом, будто ничего не слу­чи­лось! Будто и не было тут ника­кого окуня. Опять все бес­печно тол­кутся у сол­неч­ного луга, как сне­жинки вокруг фонаря.

Голубые столбы

Мох колы­хался под ногами, как пру­жин­ный мат­рас. Видно было, как подо мхом кру­гами рас­хо­ди­лись волны. Рас­ка­чи­ва­лись кри­вые и хилые сосенки.

Когда-то тут было озеро.

Оно и сей­час было тут, только сверху его затя­нуло мхом. Во мху там и тут дыры — «окна». И вода в этих окнах как чёр­ное стекло. Подойти к окну трудно: мохо­вая дер­нина про­ги­ба­ется и тонет…

Я лёг на живот, рас­то­пы­рил широко руки и ноги — и пополз. Дополз до «окна», надел на лицо маску, вдох­нул через трубку воз­дух и, как тюлень в про­рубь, скольз­нул в окно вниз голо­вой. День сразу сме­нился ночью. Я опус­кался в глу­бину, и свет­лое окно надо мной ста­но­ви­лось всё меньше.

Вот и дно, вяз­кое и холод­ное. Я по пояс уто­нул в нём, а под ногами всё ещё была какая-то жид­кая каша.

Высоко над голо­вой — чёр­ный мохо­вой пото­лок с голу­быми дырами. В каж­дую дыру вры­ва­ется свет и, как голу­бой столб, упи­ра­ется в дно. И кажется, что вся чёр­ная мохо­вая крыша дер­жится на этих голу­бых столбах.

На одном вдохе долго под водой не про­си­дишь. Я рва­нулся вверх и уго­дил в сосед­нее окно. Это было даже не окно, а ско­рее фор­точка: только-только про­су­нуть плечи и голову. Я про­тис­нулся в неё, и лягушки, сидев­шие вокруг фор­точки, в ужасе запры­гали в сто­рону от воды.

Жутко было тор­чать в мохо­вой дыре, све­сив ноги в чёр­ную глу­бину. Но уж очень заман­чив был этот чёр­ный мир на голу­бых стол­бах, мир уми­ра­ю­щего озера.

Я отды­шался, опять ныр­нул и быстро поплыл к сосед­нему, самому боль­шому окну.

Будто луч про­жек­тора бил сверху. И в синем свете, как снеж­ные хло­пья, пор­хали бле­стя­щие рыбки. Я поплыл к голу­бому лучу и невольно про­тя­нул впе­рёд руку; каза­лось, луч можно было потро­гать. И даже толк­нуть его.

Но рука моя про­ва­ли­лась в луч и тоже стала синяя. И сей­час же по всему телу забе­гали мурашки. Это рыбки набро­си­лись на меня, как комары, и стали щипать кожу мяг­кими губами. Мел­кие кара­сики, широ­кие, как брон­зо­вые пятачки, щеко­тали мне бока и ноги, но мне совсем не смешно: ведь делали-то они это от голода!

Раньше, когда мохо­вый пото­лок не закры­вал небо, на воду падало много насе­ко­мых, а под воду про­ни­кало много света, солнца. На свету раз­рас­та­лись водо­росли, среди водо­рос­лей посе­ля­лось много раз­ных чер­вяч­ков и личи­нок. Рыбы были сыты и веселы.

Сей­час только ред­кие насе­ко­мые попа­дали в узкие «окна». И только под окнами, где ещё про­ни­кал на дно свет, шеве­ли­лись блед­ные тон­кие водоросли.

Озеро уми­рало, и вме­сте с ним должны были уме­реть рыбы. Караси попали в ловушку. И выход остался один — «окна». Но караси не птицы, им, не выле­теть через окно на свободу.

Вздох­нув, я ныр­нул опять и поплыл к сосед­нему окну. Кара­сики потя­ну­лись за мной и всё хва­тали и щипали меня холод­ными жад­ными губами.

Под сосед­ним окном воро­ча­лись в грязи два боль­ших карася. Завидя меня, они под­плыли к самому моему лицу и уста­ви­лись круг­лыми золо­тыми гла­зами. Тол­стые губы их шеве­ли­лись: рыбы не то что-то пере­жё­вы­вали, не то что-то шептали.

Стало не по себе: всё каза­лось, что рыбы пыта­ются рас­ска­зать мне о своей страш­ной судьбе и, может, даже про­сят о помощи…

Но чем я мог им помочь? Мне не под силу соеди­нить уми­ра­ю­щее озеро с реч­кой или с дру­гими озёрами.

Мохо­вой пото­лок не взло­ма­ешь и окна не сде­ла­ешь шире.

Скоро тол­стые голу­бые столбы, на кото­рых ещё дер­жится этот тём­ный мир, пре­вра­тятся в тон­кие-тон­кие лучики.

И жизнь озера повис­нет на этих голу­бых волосках.

Тогда при­дёт самое страш­ное: боль­шие рыбы нач­нут поедать своих же детей.

Мне стало так жутко в глу­бине, что я ско­рей взгля­нул вверх, где све­ти­лось широ­кое свет­лое окно.

Посре­дине окна что-то шеве­лится. Я поти­хоньку под­ни­ма­юсь вверх. У самой моей маски вижу тём­ное ути­ное брюшко и крас­ные ути­ные лапки. Это дикая утка поло­щется в воде. Крас­ные лапки машут, как два крас­ных пла­точка: «До сви­да­нья, до сви­да­нья, до свиданья!»

«Ишь какая ты быст­рая! — думаю. — Вот схвачу сей­час за лапу, и будет не до сви­да­нья, а здравствуйте!»

Я про­тя­нул руку к утке и оста­но­вился: ути­ное брюшко и лапки были облеп­лены кара­сё­вой икрой!

Утка эта пере­ле­тит на дру­гое озеро и в нём посеет кара­сё­вую икру! Караси не исчез­нут бес­следно, как озеро. Они раз­ве­дутся во всех сосед­них водо­ё­мах. И спа­сёт их вот эта плос­ко­но­сая утка!

Не стал я хва­тать утку за лапки. Я с шумом выныр­нул рядом с ней; утка в ужасе кряк­нула, хлест­нула по щекам жёст­кими кры­льями и унеслась.

И луч­шего я ничего не мог придумать.

Подводный закат

Охот­ни­кам зна­ком тихий и мир­ный пред­за­кат­ный час в лесу. Вокруг покой и тишина. Крас­ный глаз солнца лучится сквозь колю­чую хвою елей. Сизая дымка заво­ла­ки­вает кусты. А вер­шины высо­ких берёз ста­но­вятся похо­жими на золо­тые купола. И на самой высо­кой вер­шине нежится на закат­ном сол­нышке сорока. Снизу она как белая спичка с чёр­ной головкой.

Вокруг истома и лень.

Есть такой час и под водой. Когда утих­нет ветер и уля­гутся волны, под­вод­ное небо нач­нёт розо­веть. В воде уди­ви­тель­ная игра света: голу­бые лучи стре­лами про­ни­зы­вают толщу воды. Они такие чёт­кие и пря­мые, что кажется, стукни — и они зазвенят!

Не спеша всё ста­но­вится оран­же­вым, а дно тем­неет и опус­ка­ется в глубину.

Весё­лые под­вод­ные рощицы тоже ста­но­вятся оран­же­выми, будто их покрыла сол­неч­ная пыль или осел на них золо­той иней.

Из сумрач­ных тём­ных заро­с­лей на сол­неч­ные под­вод­ные опушки выпол­зают подре­мать и поне­житься серо-зелё­ные щуки. Они похожи на пят­ни­стых яще­ров с жёл­тыми ногами — коро­тыш­ками. Они непо­движны, как зато­нув­шие осклиз­лые палки.

Над золо­тыми рощи­цами про­но­сятся быст­рые стайки сереб­ри­стых плот­виц. Крас­ные глаза их посвер­ки­вают, как искры. Про­не­сутся и рас­тают в сизой водя­ной дымке. Про­плы­вёт водя­ная чере­паха, пока­чи­ва­ясь с боку на бок.

А на рас­то­пы­рен­ную корягу, похо­жую на зато­нув­ший лоси­ный рог, лениво выпол­зает уса­тый ноч­ной рак…

По дну, по водо­рос­лям, по коря­гам, по рыбам стру­ится тон­кая сол­неч­ная рябь. Тишина и покой. Мир­ный под­вод­ный вечер. Лени­вый закат­ный час…

Осень под водой

Вы купа­е­тесь — раз­де­ва­е­тесь, а я купа­юсь — оде­ва­юсь. Наде­ваю тёп­лое бельё, тёп­лые брюки и тёп­лую куртку. На ноги натя­ги­ваю шер­стя­ные носки, а на руки — шер­стя­ные перчатки.

Поверх всего — рези­но­вый костюм.

На лицо маску, на ноги ласты — и в воду.

Вы купа­е­тесь летом, а я купа­юсь и позд­ней осе­нью. Смотрю, какая осень под водой.

Холодно осе­нью в под­вод­ном лесу. Беше­ный ветер гонит поверху злые волны. Жёл­тые трост­ники кло­нятся над водой, будто загля­ды­вают в глубину.

А в глу­бине всё в дви­же­нии. Ёрзают по дну уто­нув­шие листья. Пока­чи­ва­ются обо­мше­лые трост­ники. Набух­шие брёвна-топ­ляки пере­ва­ли­ва­ются с боку на бок, как поросята.

Над озе­ром высо­кое синее небо. На бере­гах берёзки — горя­щие свечи. Чёр­ные стро­гие ели. Тре­пет­ные крас­ные осинки. Золо­тая осень.

А в под­вод­ном лесу золо­той осени не бывает. Осень под водой все­гда хму­рая. Сты­нет от воды лицо. Не шур­шат листья, не посви­сты­вает ветер. Вокруг пустынно и глухо.

Ветви водо­рос­лей поло­ма­лись, поникли, обвисли. Всё поблёкло и покры­лось густым слоем мути.

Не играют быст­рые бле­стя­щие рыбки. Рыбы опу­сти­лись в тём­ную глу­бину. Лягушки сби­лись в кучу и зары­лись в густой ил. Одни зеле­но­гла­зые щуки быстро ухо­дят, под­ни­мая хво­стами муть. Длин­ные тон­кие водо­росли шеве­лятся, как лени­вые сон­ные змеи…

Землю скоро уку­тает снег — насту­пит белая зима. А воду затя­нет лёд. И под водой наста­нет дол­гая ночь — чёр­ная зима. И на земле и под водой все с нетер­пе­нием будут ждать при­хода зелё­ной весны.

Шёпот рыб

Когда пер­вый раз загля­нешь под воду, то хочется только смот­реть и смот­реть. Но огля­дишься — и уже хочется вме­ши­ваться в жизнь под­вод­ного мира: хочется рисо­вать, фото­гра­фи­ро­вать, охо­титься. Но больше всего хочется узна­вать. К тебе под­плы­вают рыбы, рты их откры­ва­ются и закры­ва­ются, будто они что-то шепчут…

Чтобы при­учить к себе рыб и понять их язык, я устроил под водой сад. Я опу­стил на дно ёлочки и укре­пил их боль­шими кам­нями. Рас­чи­стил пес­ча­ные аллейки и обса­дил их дере­вьями-водо­рос­лями. Под водо­рос­лями раз­ло­жил боль­шие раковины.

Ночью я зажи­гал в саду фонарь, рыбы заво­ра­чи­вали ко мне на ого­нёк и тан­це­вали, и пор­хали вокруг фонаря, как ноч­ные бабочки.

На пес­ча­ной полянке я вбил кол и к колу при­кре­пил полочку. На полочку сыпал паре­ное зерно и крупу, клал чер­вя­ков и куз­не­чи­ков. Это была кор­мо­вая полочка, совсем такая, как и для птиц. И, словно птицы, на полочку сле­та­лись яркие рыбы: окуньки, плот­вички, уклейки. Начи­на­лись возня, сума­тоха, дого­нялки и отни­малки. Точь-в-точь как у птиц! Только не слышно было пти­чьего чири­ка­нья и писка. И не потому, что чири­ка­нья и писка не было: крику было даже больше, чем у птиц. Но чело­ве­че­ское ухо так устро­ено, что не может слы­шать рыбьего голоса. Для этого нужно иметь осо­бый, слож­ный прибор.

У меня не было такого при­бора, и я не слы­шал, что гово­рят рыбы. Но, кроме хит­рых при­бо­ров, есть на свете про­стой и вер­ный спо­соб услы­шать бес­сло­вес­ных живот­ных. И не только услы­шать, но и понять, что они гово­рят. Для этого нужно их полюбить…

Мне очень понра­ви­лись живые рыбы, и потому, навер­ное, я понял, что они хотели мне сказать.

Рыбы ока­за­лись боль­шими хва­сту­ниш­ками! Они хва­стали, что люди об их жизни знают совсем мало: куда меньше, чем о жизни зве­рю­шек и птиц. Что вот только теперь, когда даже ребята смо­гут поль­зо­ваться водо­лаз­ной мас­кой и наблю­дать рыб под водой, они рас­ска­жут людям кое-что интересное.

Рыбы хва­ста­лись, что они спа­сают людей от кома­ров и маля­рии: ведь они так много поедают кома­ри­ных личинок!

Рыбы гово­рили, что если они поки­нут озёра и реки, то ребя­там при­дётся выбро­сить свои удочки. А озёра и реки ста­нут пустынны и неин­те­ресны, как леса, из кото­рых уле­тели птицы.

Рыбы жало­ва­лись. Они жало­ва­лись на жад­ных рыба­ков, кото­рые вылав­ли­вали их сетью с мел­кой ячей­кой. В такой сети запу­ты­ва­ются даже мальки, не успев­шие пожить и нагу­лять рыбьего жирку. Они жало­ва­лись на бес­хо­зяй­ствен­ных людей, кото­рые сва­ли­вают в озёра и реки вся­кий хлам и спус­кают туда загряз­нён­ную воду. От этого гиб­нут все рыбы: ста­рые и малые.

Щуки и форели жало­ва­лись на охот­ни­ков, кото­рые стре­ляют в них из ружей во время нереста.

Рыбы про­сили ребят рас­чи­щать стоки в озё­рах, а то от застоя в них начи­нает пор­титься вода. Жители мел­ких озёр очень про­сили про­би­вать зимой лунки во льду — чтобы не задохнуться.

И за всё это рыбы обе­щали — все в один голос! — не поки­дать водо­ё­мов и весе­лее кле­вать летом на ребя­чьи удочки. Даже если при­манка на крючке будет невкус­ная, а попла­вок будет такой огром­ный, что его и под воду-то нелегко окунуть.

Это уже известно: там, где рыба хорошо живёт, — все­гда весе­лее клёв!

Вот сколько дел тем, кто захо­чет не только рыб ловить, но и помочь им.

Источник