На севере Урала «движение» и «жизнь» — понятия исключительно равнозначные. Когда от мороза в лесу трещат деревья, а у автомобилей, мирно стоящих на стоянке турбазы, сами собой лопаются стекла, прекращение движения может легко привести к остановке жизнедеятельности. Снегоходчик, рискнувший в такую погоду вылезти из натопленной избушки и имеющий в перспективе 450 километров по промороженной тайге, отличается благородным сходством с самоубийцей. Но только в таких суровых условиях начинаешь по-настоящему ценить жизнь.
Какое-то время назад мне довелось попутешествовать на снегоходе по Лапландии. По большому счету, ничего особенного в этой поездке не было, за исключением одного обстоятельства, которое посвященного человека может просто шокировать.
Оказалось, что северные районы Скандинавии буквально пронизаны полноценными снегоходными дорогами, которые там приравнены по статусу к автомобильным.
Для скандинавов снегоход — точно такое же обыденное средство передвижения, поэтому у снегоходчиков есть свои дороги и перекрестки, собственные дорожные знаки и даже своя полиция.
Позже, пересев на автомобиль, я регулярно замечал неширокие, но тщательно расчищенные снежные тропки вдоль традиционных шоссе, по которым спокойно передвигались «сноумобайлы». Нам говорили, что в Финляндии снегоходчик, покинувший официальную дорогу ради девственного лесного снега, может напороться на серьезные проблемы с полицией, если не изобретет достаточно серьезную причину такому поступку — ну, скажем, поглядеть, как там чувствуют себя его олени, живущие на свободном выпасе. В общем, на севере Европы снегоходное движение выглядит исключительно упорядоченно.
А что же на Урале? У нас зимние леса бороздят в основном дикие искатели приключений, сознательно променявшие блага цивилизации на пресловутое «единение с природой». Специально проложенные снегоходные трассы в уме уральского снегоходчика имеют тот же самый статус, что честные гаишники — то есть, сравнимый с абсурдным. Между тем, леса и горы уральского севера — это потрясающий природный и туристический ресурс, за грамотную разработку которого практически никто не брался. Исправить это пренебрежительное отношение к любителям экстремального туризма взялся Константин Кузнецов, руководитель «Клуба искателей приключений» и знатный путешественник по местам, далеким от дивана и телевизора.
Глобальный план Константина состоит в прокладке чудовищно протяженной трассы для снегоходов, которая соединила бы Екатеринбург и Салехард, то есть выводила бы напрямую на берег Северного Ледовитого океана. По словам снегоходного стратега, проект «Север» не спеша реализуется, и какое-то количество километров уже изучено. И вот теперь, собственно, станет понятно, к чему было такое долгое вступление. Константин предложил нам поучаствовать в прокладке — точнее, разведке — части этой самой снегоходной «дороги радости».
За три дня путешествия мы должны были пройти как раз почти полтыщи километров, нарисовав гусеницами на снегу Северного Урала некое подобие равнобедренного треугольника.
Веселье началось еще вечером накануне старта, когда столбики термометров турбазы «Серебрянский камень» начали планомерно и неотвратимо падать. Впрочем, вечером у теплой печки за стеной из толстенных бревен, которая отгораживает тебя от мороза, такое поведение ртутного столба служило лишь поводом для шуток разной степени остроты. Однако, когда утром падение не только не остановилось, но и продолжилось, стало уже не до веселья.
Оказалось, что завести на таком морозе карбюраторный двухтактный двигатель простой, как топор, и чертовски выносливой «Ямахи» — целая наука. Процесс, который состоит из строго определенного набора действий, выполняемых в надлежащем порядке, и устаешь от них с непривычки просто чертовски. Но, по словам Константина, для опытного путешественника это всего лишь что-то типа утренней зарядки, хоть и отнимает много времени.
Впрочем, у кого как: группа подобралась довольно разношерстная, с техникой разного уровня. Всего помогать Константину в прокладке очередного участка трассы должны были 12 экипажей, которые впоследствии планировали принять участие в еще более экстремальных экспедициях. А в нынешнем трехдневном путешествии предполагалось знакомиться, притираться и находить контакт — снегоходчики называют это «скаткой».
Чем сложнее путешествие, тем больше уверенности должен испытывать каждый в своем соседе по колонне.
В идеале вся колонна, все экипажи должны работать, как единый организм, вместе пробивая путь через переметы, поваленные деревья, камни и вместе помогая отстающим. Для проверки совместимости, стрессоустойчивости и способности к взаимовыручке такие «скатки» и организовываются. Но для себя главную цель путешествия я определил иначе, назвав ее «само-тестированием». К слову, тест я не прошел, но об этом чуть позже.
Потеряв кучу времени на реанимацию техники, команда сумасшедших любителей зимнего леса все же выдвинулась на маршрут. Отправляясь в такое непредсказуемое странствие, снегоходчики обычно берут с собой запас топлива и еды — вот и в нашей колонне три снегохода тащили за собой объемные плоскодонные волокуши, заваленные канистрами с бензином, мешками с едой, валенками, топорами, веревками, запчастями для «снежиков»… Первые полтора десятка километров колонна двигалась, что называется, с прибаутками, ибо дорога лежала в прямом смысле по дороге — через близлежащий поселок Кытлым и далее по накатанной. Когда настало время сворачивать в снежную целину, лично у меня энтузиазма здорово поубавилось.
Неожиданно выяснилось, что тяжеленная волокуша на хвосте здорово ограничивает маневренность и динамику снегохода, и каждый поворот превращается в отдельное маленькое приключение. Что стоит только остановиться, и стартовать придется с большими проблемами, рискуя утопить «гусянку» в пушистом снегу. Что снега этого за последние недели навалило в прямом смысле по грудь, так что, слезши со снегохода, для начала придется откопать самого себя. Да и вообще, спуск со снегохода больше напоминает прыжок в воду в незнакомом месте с завязанными глазами.
Разведка снегоходной трассы (снегоходчики употребляют емкий сленговый глагол «тропить» — от слова «тропа») — это по-настоящему тяжелая работа, не имеющая ничего общего с развлечением. Мужская работа, которую здорово осложнила сама природа, словно бы специально вывалившая на Северный Урал несколько вагонов снега и превратившая его во внутренности рефрижератора.
Я первый раз в жизни воочию наблюдал процедуру замены вариаторного ремня в чистом поле под кустом в условиях, когда пальцы примерзают к железу за несколько секунд.
Впервые осознал, что снег очень легко превращается в лед. Когда снег набивается в подкапотное пространство снегохода, он естественным образом там тает, вода же стекает в пластиковый «поддон» между лыжами. И уже там благополучно замерзает, лишая подвижности рулевые тяги. Управлять таким снегоходом почти невозможно, а потеря подвижности, как мы уже знаем, чревата малоприятными последствиями. Решается же проблема при помощи банального молотка, но вот времени отнимает…
Если коротко, то первый день путешествия у большей части группы, за исключением наиболее опытных и наиболее неопытных (те скололись еще на первой паре десятков километров, вернувшись к теплой точке старта), состоял в основном из борьбы с природой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что с неожиданным непреодолимым препятствием мы встретились практически на закате, пройдя вместо намеченных 150 километров от Кытлыма до Рассольного (а это уже в Пермском крае) лишь сорок пять.
В насквозь замороженном лесу мы уперлись в брод!
Намеченный маршрут пересекла небольшая незамерзшая речка, которую теоретически можно было бы пересечь и на снегоходах, но вот только последствия такого опрометчивого шага предсказать не взялся бы никто. Промочить ноги и технику на сорокаградусном морозе означало бы как минимум оставаться на лесную ночевку, к которой экспедиция была совсем не готова — ни физически, ни морально. Кроме того, продолжать движение в ситуации, когда до темноты осталось часа полтора, а до финиша — порядка сотни километров, было просто опасно.
Поэтому Константин принял стратегическое решение о возвращении группы в точку старта. За что, к слову, честь ему и хвала: не каждый руководитель группы путешественников решится признать поражение перед северной природой и отступить на заранее подготовленные позиции. Но, как сказал сам глава проекта, приоритет — это безопасность. И, сидя без ясных перспектив посреди глухого леса бог знает как далеко от цивилизации, с этим тезисом трудно не согласиться.
Строго говоря, возвращение на турбазу «Серебрянский камень», которой предстояло стать нашим теплым домом на ближайшие дни, ничуть не снизило давления в топке ощущений. Но мы об этом узнали только наутро, а читатели Uralweb.RU узнают в следующей части рассказа.
Продолжение следует. Пока же — посмотрите, как это было.
Фото: © Дмитрий Елизаров
Видео: Дмитрий Елизаров, Дмитрий Антоненков, Анна Рыбакова
Редакция благодарит «Клуб искателей приключений» и лично Константина Кузнецова за непередаваемые эмоции и бесценный опыт
Жизнь на северном урале
Манси – полагаются на государство, погорельцы возвращаются на пепелище, а жители со всей России обживаются в глуши
Города, поселки, деревушки, стойбища и юрты, живописные реки, колоритные люди, тайга. Северный Урал – особая территория, которая дала приют народности манси, «подарила» жизнь тысячам зеков в десятках лагерей и ставшая домом родным для ссыльных и их потомков. Я давно слежу за этой территорией – одновременно за ее развитием и упадком, процветанием и угасанием. В начале 2015 года вновь отправился за шестьсот километров от Екатеринбурга, в район непуганых зверей, неезженых дорог и вольнолюбивых жителей.
Чем дальше в лес, тем меньше встреч
Ивдель, самый северный город Свердловской области. Здесь пара исправительных колоний, столько же кафе, несколько магазинов и станция, от которой железная дорога змеей уходит в леса в сторону Тюменской области. Еще семь лет назад тогдашний губернатор региона Эдуард Россель обещал, что в рамках глобального инвестиционного проекта «Урал промышленный – Урал Полярный» Ивдель к 2015 году заживет особой жизнью – в первую очередь, благодаря трассе, которая свяжет два региона России. И действительно, в 2006 году автодорогу начали строить, а сегодня с большим трудом «домучивают» последние десятки километров из нескольких сотен уже построенных. Впрочем, люди охотно едут по «северному пути» и зимой, и летом. Несколько десятков километров «грунтовки» никого не пугают, ведь в сухом остатке – выигрыш в пробеге для транзитных грузовиков и путешественников из Центральной России на Север в сторону Ямала и обратно – до сотен километров.
А жители честно ждали, что в рамках проекта разовьется инфраструктура, вот-вот появятся новые рабочие места, увеличится транспортная доступность, в городе будут точки для организации и проведения досуга. Но годы прошли, фуры и впрямь стали активнее ездить по новой трассе, разбивая ее до щебня, но надолго не задерживаясь, а кроме центральной площади у здания мэрии собраться людям толком как не было, так и негде.
Севернее, оставив за спиной ровные и опрятные, впрочем, ряды улиц, а также суровые вышки колонии с бдительными автоматчиками, держим путь на поселок Полуночное. Планировалось, что он станет частью того масштабного проекта – важной железнодорожной точкой для отправки «природных» грузов, которые, по уверениям геологов, здесь в изобилии: руды, уголь, а на границе с Тюменью – «черное золото», нефть. Несколько лет эта идея активно обсуждалась в обществе и в СМИ, но так и осталась не воплощенной. Правда, когда муниципальные власти были уверены, что проект «УП – УП» вот-вот воплотится в жизнь, поспешили выслужиться перед региональными чиновниками, «обрадовав» жителей Полуночного. Впервые за восемь с лишком десятков лет со времени начала развития этих территорий в поселке уложили асфальт!
Полуночное – своего рода граница двух цивилизаций. Позади отголоски того, к чему привыкли жители больших городов – супермаркеты, дороги, связь. Дальше, где асфальт заканчивается, сигнал сотового телефона становится едва заметным и то лишь в отдельных возвышенных частях, радиоприемник замолкает и начинается суровая таежная реальность: следы зверей, заснеженная грунтовка в одну колею и тишина, которая режет слух. Кедры, заполонившие окрестности, скрывают одну из самых суровых в регионе – колонию строго режима «Лозьвинский», где отбывают наказание убийцы, насильники и организаторы терактов. Впрочем, на пути своего долгого, а у кого-то и пожизненного исправления они пару лет назад сделали важное дело: помогли одной из местных православных общин подготовить и собрать сруб храма.
Когда и поворот на колонию мелькнет позади, на дороге на долгое время мы останемся одни. Впереди у нас поселок Северный – он мало чем примечателен, а после него ехать становится еще уже, но это пока и не очень страшно, ведь количество встречных машин близится к нолю. Поворот на колонию-поселение Шипичное, где сегодня проживают то ли 14, то ли 11 человек, проезжаем не останавливаясь – полностью тормозить здесь вообще опасно: можно завязнуть в снегу посреди хмурого таежного леса, без связи и надежд на скорую да и вообще на какую бы то ни было помощь.
Впрочем, это еще далеко не тупик – самое интересное впереди. По белоснежному еловому коридору, который можно увидеть только в такой вот завораживающей глуши, мы едем в таинственные уральские поселки Хорпия и Бурмантово, стоящие на реке Лозьва. Здесь живет мой давний знакомый, «мэр тайги» Виктор Пфлугфельдер, сын некогда сосланного в эти края немца Эмиля.
Старый добрый знакомый
С главой администрации северных поселков мы познакомились восемь лет назад. Деятельный мужик, любящий поговорить о жизни и не залезающий за словом в карман, познакомил меня со вверенными ему мэрией Ивделя краями, живописно поведав и о манси, которых становится все меньше, и об именитых чиновниках, которые приезжают в эти места поохотиться и поразвлечься, и о своем житье-бытье: ловле рыбы, заготовки зверя и грибах-ягодах, растущих здесь в таком изобилии, что местные их не очень-то и собирают.
Его супруга Валентина Алексеевна тогда, в первую нашу встречу, дав мужу высказаться, устроила экскурсию по умирающему поселку. Завела в разграбленную и никому теперь не нужную школу, где когда-то сама училась, махнула на спутниковый телефон, не работающий несколько месяцев, да привела к мансийской женщине Анне Хандыбиной, которая сознательно переехала из таежной юрты в поселок – стала получать пенсию и на нее жить, вызывая у соседей интерес своей прошлой жизнью охотницы и хранительницы семейного очага… Но это было тогда, а что же сейчас?
Тридцать километров пролетели, и вот уж знакомая лесополоса, которая за эти годы ничуть не изменилась – как прошел здесь летом 2007 года смерч, смяв гектары тайги, так и лежат деревья, словно только что скошенные.
Доехали! Когда показался поселок Бурмантово, вздохнули спокойнее, напряжение ушло: если доехали, то и обратно выедем! А если и завязнем в снегу, то без помощи уж точно не останемся. Впрочем, Виктор Эмильевич живет в Хорпии, до которой еще километра три. Оба поселка обитаемы, хотя численность уже тогда, несколько лет назад, здесь неумолимо сокращалась, превращая территории в место для дачников, если уместно называть так труднодоступные поселки в сотнях километров от больших городов.
Впрочем, разговор мы продолжили на рабочем месте у Виктора Эмильевича, благо, оно в пяти шагах, напротив его дома – «Отдел по управлению территорией в поселке Хорпия, администрация Ивдельского городского округа». На входе висит почтовый ящик. К спутниковому телефону ведет чуть заметная тропа. Работает! В небольшой комнате – лавки, столы. Все для приема населения – люди идут себя по любому поводу, иной раз даже просто для того, чтобы пообщаться, не одичать.
Узнаю Пфлугфельдера: рассказывать о своих поселках он может бесконечно. Сначала колоритно и не без крепкого словца – о лесных манси, для которых он, что отец родной, а потом еще более сочно – об односельчанах и зачастивших сюда жителях, многие из которых по тридцать да пятьдесят лет назад уезжали в города на заработки, а теперь, словно по зову предков, возвращаются.
Манси на снегоходе
Казалось бы, суровая тайга. Но приезжаешь туда и изумляешься: люди, уставшие от города, обустраивают там себе пристанища на старость: дома шикарные, все под черепицей. Туда тюменцы едут – они люди богатые! Места – райские, девственные. Наткнулись в одном месте на лосиный переход…
По тайге за сутки намотал Виктор Эмильевич со своими спутниками несколько сотен километров на «проходимой» «Ниве». Говорит, где-то в пути машина сломалась, поэтому в шесть рук пришлось ремонтировались. Бедой это не стало – завели мужики машину и снова в путь по лесным дорогам. Благо, снега этой зимой на Северном Урале немного, в сравнении с прошлыми годами, потому и «Нива» легко проходит. Навестил глава поселков почти всех «своих» манси.
На территории Свердловской области всего проживает сегодня 52 представителя этой небольшой коренной народности – речь, конечно, только о лесных манси, ведь в городе и поселках живет еще несколько десятков, но уже «в ладах» с цивилизацией.
Умирающие поселки. оживают!
Не удивил, а огорошил глава северных поселков: Хорпия, Бурмантово и Вижай, которые, казалось, через пару десятилетий должны полностью исчезнуть с лица земли, несколько лет назад начали вдруг оживать.
Конечно, ценности жизни здесь совсем другие: в почете не тот, у кого иномарка дороже, а тот, у кого, к примеру, своя дизельная электростанция есть. И то верно: в условиях, когда по нескольку месяцев сидеть приходится без света из-за очередных поломок ЛЭП, которые случаются здесь с незавидной регулярностью – то столбы падают от ветхости, то ветер рвет провода, «свое» электричество в цене!
Но, впрочем, далеко не у всех местных жителей все так радостно и благополучно. Есть в этих поселках несколько семей – он не стал называть их поименно в надежде, что те еще исправятся и за голову возьмутся, – которые живут одним днем. Пьют беспробудно, а на что, не понятно. Посреди дня просыпаются в промерзшем доме, идут к ближайшему забору, доски от него отрывают, печи топят. Больно глядеть на эту разруху в умах жителей главе поселков и потому просит он у мэра Ивделя Петра Соколюка отпустить его с должности. В его жизни от этого, впрочем, мало что изменится – кажется, в крови у него помогать людям, но ответственности все же станет меньше. Шутка ли – с 1992 года он в должности и по-человечески устал, заслужил отдых.
Да и миновало кризисное время, когда особо нужна была властная рука – наполняются поселки приезжими, которые, хотя и не спешат здесь прописываться, отстраиваются активно, в намерении оседать надолго. И хотя статистика пока мало о чем говорит – в Бурмантово постоянно живут 45 человек и 77 жителей в Хорпии, Виктор Эмильевич уверен: дальше будет лучше.
Ну, посмеялись, конечно. А потом задумались: деревья-то по 30 сантиметров толщиной стали, а мы поседели да полысели – вот как жизнь наша пролетела быстро!
Последней точкой нашего пути и местом на севере Свердловской области, до которого можно без особых трудностей доехать на машине, стал поселок Вижай. Это он пять лет тому назад полностью выгорел в результате страшных лесных пожаров, бушевавших тогда на Северном Урале, а ныне восстал из пепла. И не важно, что погорельцам выдали квартиры в городе, не хотят они там жить и потихоньку возвращаются сюда, отстраивая родовые избы. Здесь ни света, ни магазина, ни почты уже много лет нет, с тех пор, как зона, которую обслуживал поселок, закрылась. Но людям все нипочем. Не смущают их ни полчища гнуса и нестерпимую жару летом, ни суровые сорокаградусные морозы зимой. Говорят люди, что все самое нужное у них под рукой: река и лес, чтобы кормиться, запасать дрова и дышать полной грудью, а компанию, с кем можно пообщаться, составляют приезжие туристы.
К слову, одной из первых возродилась здесь турбаза «Вижай», а «Фонд дикой природы Северного Урала» привлекает рыбаков, которым предлагается превосходная рыбалка в диких реках, жизнь в уютных избах на берегу и – свобода.
Вижай, кстати, всегда был точкой старта для групп туристов, которые шли исследовать Северный, Приполярный и Полярный Урал. Отсюда «всего-то» километров сто до легендарного перевала Дятлова, где в феврале 1959 года при загадочных обстоятельствах погибла группа туристов из девяти студентов, а туда, как известно, в последние годы совершается массовое паломничество любителей этой таинственной истории, природы и уральских красот. Глядя на дым из труб и, поеживаясь от холода, мороз по коже идет и от мыслей о том, что поселок, у которого вроде бы и нет никаких перспектив в этой глухомани, не покорился стихии, а разрастается вновь. Виктор Эмильевич, провожая нас в Вижай, желал удачи и не без радости говорил: «Дороги теперь хорошие, люди стали больше ездить, и власти повернулись к нам лицом – отсыпают их летом, чистят зимой. А больше нам и не надо ничего»…
Максим ГУСЕВ,
Свердловская область
Жизнь на северном урале
500 километров от Екатеринбурга до Ивделя, затем еще 150 км по тайге на проходимом УАЗике, преодолевая северные реки где-то через мосты, а ближе к концу пути — прямо по льду и торосам, образовавшимся здесь. Нам, как и переписчикам, на пути к месту компактного проживания манси на севере Свердловской области еще повезло — по-настоящему серьезные снегопады начались только в конце декабря. А в середине месяца и намеков на сугробы не было. Вот мы и проскочили.
Пронзительная тишина
Мы прибыли в мансийский поселок Ушма в начале короткого зимнего дня. Казалось, он еще дремлет, укрывшись тонким пледом снежной пелены. Не слышно было ни голосов, ни звуков, ни запахов. Пронзительная тишина, воцарившаяся после того, как наш водитель Александр Бедских заглушил почти пять часов ревевший двигатель Уазика, потом еще долго нарушалась только нашими голосами и повизгиванием собак, которые были явно рады новым людям. Мы — это корреспонденты Портала Strana.LIFE Максим Гусев и Алексей Одиноков в компании c председателем свердловской областной организации «Общество по выживанию и социально-экономическому развитию народа манси» Валерием Зеленковским.
В Ушму мы приехали через два дня после того, как тут побывали переписчики — сотрудницы Росстата уже «посчитали» всех здешних манси, в том числе мужчин, которые в эти дни не должны были быть дома — в разгаре охотничий сезон, а все уральские манси остаются такими же добытчиками, какими были их отцы, деды и прадеды. Но такое важное мероприятие, как Всероссийская перепись населения, заставила их выйти из леса. А мы воспользовались случаем и договорились, чтобы мужики не уезжали обратно, пока мы с ними не пообщаемся.
«Пусть все про меня знают»
Чистокровный манси Валерий Анямов здесь вроде старосты. Молодой, с высшим образованием кинодокументалиста и неравнодушием к судьбе своего народа сделали его одним из самых известных представителей этого коренного малочисленного народа.
На федеральном телевидении, куда его приглашали, чтобы от него узнать, не манси ли убили группу туристов во главе с Игорем Дятловым в феврале 1959 года, он уже побывал (вспоминает об этом с грустной улыбкой: таких провокаций телевизионщиков, которые пришлось ему там увидеть, он никак не ожидал!), да и сейчас первым делом туристы и историки приезжают к нему. Всегда трезвый, всегда готов поговорить, ответить на вопросы о каждом из манси в Ушме и за ее пределами.
Но уедет он только завтра, а сегодня мы разговариваем с ним в его избе — она крайняя в поселке. Как и мы, переписчики приходили к нему в числе первых. Внутри жарко натоплено. Взору предстает холостяцкий быт, однако довольно опрятный.
А между слов угадываю мысль: пусть знает государство, что нас немного, что нас нужно поддерживать, надо помогать.
Традиция стала исчезать
С одной стороны, Степан — коренной, чистокровный манси. С другой — немного странный: лет десять назад он отказался от родной языческой веры. Сначала принял православие, а позже «ушел» в самую серьезную его ветвь — старообрядчество. Говорит, однажды просто понял, что все, чему поклонялись его предки, и во что еще верят некоторые представители его народа, это неправильно.
Благодаря тому, что уже не связан с верой предков никакими узами, он может позволить себе чуть большую откровенность. Впрочем, он мало в чем «ушел» от традиции, потому что стала исчезать сама традиция. Забои оленей для жертвоприношений теперь не практикуются, потому что этих животных на Северном Урале уже нет несколько десятилетий, идолы спрятаны в дальних углах изб, а у некоторых и вовсе закопаны или скрыты в тайге от посторонних глаз.
«Делали поклоны и оленей забивали»
Как манси добыл Топтыгина
Еще одна тема, которая, помимо исчезающей обрядовости, волнует всех манси — охота. Прошлое лето оказалось неурожайным — стояла жара, ягод и орехов тайга родила мало. Эти последствия охотники пожинают до сих пор: по тайге до декабря шастали голодные медведи — не отъевшиеся брусникой косолапые нападали на лесные избушки, а один из медведей несколько дней «крутился» около Ушмы.
Парнишка показывает шкуру медведя. Это первый его серьезный зверь — не убитый, а именно добытый. Здесь не принято употреблять нетипичные для охотников слова вроде «убил», «застрелил», «уничтожил». И даже в этом — благородство лесного мужика к зверю, не уничижение его, а уважительное отношение как к равному, в противостоянии с которым должен победить сильнейший.
Охота заниматься охотой
Им всем охота заниматься охотой. Потому что иначе не объяснить стремление уезжать от семьи на недели и даже месяцы, играть со зверями в догонялки, стараясь перехитрить и заполучить то, ради чего все и затеяно — или мясо, или пушнину, которые обеспечат семью питанием и средствами в существованию.
Они уезжают каждый в свои угодья, которые поделены даже не ими — их предками, которые построили избушки, у охотников их в среднем по три, каждая в 10-15 километрах от другой, между ними «звероловы» перемещаются на лыжах. Вот и Степан говорит, что ему его избы достались «от старых охотников». Он наследство принял и с благодарностью поддерживает теперь его.
«Грамотный» медведь
Он «берет» их капканами, которые подвешены между деревьями — пойманный зверек не должен касаться земли, чтобы мыши не объели. Между ними своя война — соболь не брезгует мышами, а те готовы мстить и объедать попавшегося зверя. Для охотника же это утрата — кому нужен пойманный зверек с испорченной шкуркой?
Вся беда из-за ягод.
Степан Анямов об охоте (аудио)
Хлеб испечь, унты сшить
Ну а сейчас занимается тем, чем и все ее «земляки»: печет хлеб, шьет унты из лосей, причем не только своим родным — детям и внукам, но и на продажу проезжающим мимо туристам, а при случае может спеть на чистом мансийском. Ее песня о горе Чистоп, которую почитают эти люди, еще долго «переливалась» у меня в голове, пока мы переходили по реке на правый берег, туда, куда и приехали несколько часов назад. Мы шли к Валерию Анямову, чтобы поговорить с ним по душам в спокойной обстановке.
«Чем больше туристов, тем лучше»
Пока он наливает чай и угощает конфетами, супруга Ирина уходит в соседнюю комнату — она не любит ни журналистов, ни туристов. Деликатно заглядываю туда и напоминаю, как мы познакомились с ней в 2007 году в поселке Бурмантово — она, кажется, вспоминает, а я обещаю прислать ей фото — она и сегодня выглядит как тогда, 13 лет назад! Ирина кивает, но дает понять, что выходить разговаривать не хочет.
Совсем не такой ее муж — на туризм он вообще возлагает огромные надежды, связанные с будущим манси. Через Ушму проходит дорога не только на перевал Дятлова, но и в сторону гор, таких как, например, Отортен, а также дальше — на плато Мань-Пупынер в Печоро-Илычском заповеднике республики Коми, куда так рвутся состоятельные туристы. Манси готовы быть для них проводниками — и те охотно берут их, как знатоков этих мест и дорог. Валерий уверен: чем больше будет таких туристов, тем лучше.
Жуткая трагедия на реке
И трагедия 2019 года была спровоцирована «зеленым змием». Это тогда, когда еще по «большой воде» манси поехали из Вижая в Ушму — на моторной лодке против течения надо было преодолеть около 50 километров. В лодке сидели мать с тремя детьми-манси и друг семьи, который взялся их привезти. На одном из берегов он увидел туристов — те рассказывали позже, что он подплыл и попросил опохмелиться (позже узнаем, что это классический подход манси — не напрямую просить выпить!). Ему налили. Уже через полчаса туристы увидели, как мимо них проплыла та же лодка, но уже перевернутая вверх дном. В той трагедии погибли пятеро — самого младшего, полугодовалого ребенка, так и не нашли в бурной реке.
Исследователь полагает, что властям, которые инициировали строительство Ушмы, надо было сначала посоветоваться с этнографами и задаться вопросами, где и как логичнее строить…
Дома для манси — какие они?
Что до жилья манси в Ушме — это типовые домики, построенные в бытность губернатором Свердловской области Эдуарда Росселя. Их возводили в 2005-2006 годах, а в 2019 их капитально отремонтировали по просьбе жильцов и зачем-то обшили сайдингом. Почти все они разделены на две комнаты.
Если у Степана второй комнаты нет — холостяку она ни к чему, то у Альбины Александровны в закутке живут двое внуков, а у Валеры дом поделен на гостиную и спальню. Холодильников у них нет — продукты манси хранят в лабазах, этаких «избушках на курьих ножках», построенных для того, чтобы лесная живность не попортила. А еще у Валерия — кстати, единственного из всех в Ушме, есть телевизор, который работает вполголоса, пока мы разговариваем. Электричества в поселке нет, поэтому звуки работающих генераторов с наступлением темноты появляются тут и там. Людям надо зарядить телефоны и ноутбуки, да и просто посидеть пусть и с тусклым, но все-таки светом.
Пещера на Лозьве
Пока не стемнело, Валерий Николаевич предлагает нам сходить в пещеру — не то, чтобы она была каким-то особым образом связана с коренным народом этих мест, но больно уж красиво звучит ее название как на-мансийском, так и в переводе на русский. Послушайте сами.
Вышли наружу, потушили фонари и только тогда увидели, что на реку и на таежные дебри по ее берегам уже опустились густые сумерки. Мы возвращаемся в поселок в сопровождении все тех же собак, которые бесятся и, кажется, благодарны нам за такую прогулку.
Почему иссякло оленеводство?
В натопленной избе — одной из тех, которая построена для туристов или участников каких бы то ни было экспедиций — «ходят» деревянные доски пола. Раздеваемся и только тогда понимаем, как устали за день — набегались из одной части поселка в другой, с берега на берег, из домика в домик, от семьи к семье. Наш провожатый Валерий Зеленковский и водитель Сан Саныч уже вскипятили чай, поэтому за ужином делимся впечатлениями, а попутно завязываем обстоятельный разговор.
«Общество помощи манси», как сокращенно называю я его, появилось еще в 1991 году. Планы у организации были наполеоновские — например, хотели организаторы возродить оленеводство.
«Долго они не живут»
Результаты Всероссийской переписи населения появятся еще не скоро, поэтому пока он лишь примерно говорит, что городских и лесных манси на территории региона — около 120, из них 70 человек — лесные манси. Помимо городов, они проживают в лесных поселках Ушма, Тресколье, Лепля, Пом, юрта Пакиных, Полуночное, Бурмантово и Хорпия.
Перед сном вышел на улицу и сразу вернулся — нужен фонарик. На часах было около восьми вечера (в городах в это время жизнь бурлит — движутся потоки машин, бегут люди и все залито светом!), но здесь темень — жуть! Разгулялся ветер, норовя задуть за пазуху. Хотел я было сходить на ту сторону реки, посмотреть, спят ли «правобережные» Анямовы Валера и Степан, но не рискнул, так как был под впечатлением от рассказов про медведей-шатунов, которые еще не впали в спячку. А потом взглянул на небо и обмер от красоты. В эту ночь горстку уральских манси освещали миллионы звезд.
Настоящий национальный поселок
Наутро предлагаю Жене Анямову — мы ночевали в избе в двух минутах ходьбы от его с бабушкой Альбиной — съездить в Тресколье: очень уж хотелось посмотреть на настоящий мансийский поселок!
Свистит ветер, Евгений ловко управляет снегоходом — привстает на ухабах, на колее «переминается» с ноги на ногу, сохраняя равновесие «Бурана», а вскоре мы «выходим» на реку. Мимо вчерашней пещеры, мимо живописных скал — минут 20 мы мчимся по руслу реки, лишь иногда притормаживая на опасных участках льда. А потом резко уходим в лес, снова «переваливаемся» по автомобильной колее. И вдруг приехали. Домики — совсем не такие, какие мы наблюдали в Ушме, еще более живописные лабазы, и такой же, как в поселке-новоделе, спутниковый таксофон для бесплатной связи с любой точкой России.
На зиму Тресколье опустело. Правда, некоторые дома стоят не запертыми, а к другим — Женя очень просит — лучше не подходить. В одном из них, к примеру, хранятся идолы. А я-то подумал, что это баня — и даже олений рог мне ни о чем не сказал!
Летом здесь живет несколько человек, а сейчас они разъехались кто-куда: в основном, конечно, к родне в Ханты-Мансийский автономный округ.
На правах хозяина Женя приглашает нас в свой дом — здесь он жил с родителями, братьями и сестрами, когда был маленький. Внутри ничего примечательного — все ценное увезено, а нашему взгляду предстает пара кроватей и закопченная печь.
Могилы обложены деревом
Главная достопримечательность Тресколья — мансийское кладбище, куда хоронят всех умерших в Ушме. Что и говорить: наши манси так и не признали за свой тот новопостроенный поселок. Могилы на этом кладбище специфичные — обложены деревом, которое часто раздирают медведи, гуляющие тут.
Алексей Слепухин рассказывает, как важно и значимо для исчезающего народа кладбище. И даже обряды, сопутствующие прощанию с родственником, у манси отличные от русских. По его словам, один из уважаемых манси был похоронен одновременно в двух местах — в национальном сообществе было решено совершить обряд дважды. В одном поселке ему сделали национальную могилу, организовали кенотаф и сложили туда, прежде всего, куклу, имитирующую тело усопшего, а также все, что было с ним связано: нарты, лодку — личные вещи обычно выводят из строя. А в другом поселке похоронили тело.
В Тресколье покоится мама с детьми, утонувшие летом в Лозьве. Мы ненадолго задержались у их могилы, но я пообещал Жене, что не стану выставлять это фото на всеобщее обозрение, чтобы ни у кого не возникало желания спекулировать на этом.
Берег левый, берег правый
В обратный путь. Мы разматываем десятикилометровку по красавице-реке, а я размышляю, что все-таки в действиях властей, которые строили поселок с намерением перевезти в него манси изо всех таежных поселков (по-мансийски — паулей), была логика: хотелось им собрать их в этакой удобной резервации, поближе, куда можно приезжать или прилетать.
Только вот никак не выходили из головы слова исследователя Слепухина о том, что один берег Лозьвы среди манси издавна считался священным, а другой бытовым.
У деда Прокопия
На этом «нужном» левом берегу в избе — правда, не своей — живет Прокопий Бахтияров. Пожилой мужчина плохо следит за бытом — печь в избе дымит так, что ощущение, будто сидишь в коптильне. И дома все соответственно: на кровать набросаны какие-то вещи, на столе не прибрано.
Старость — не радость: сначала мой собеседник говорит о том, как ему нравится жить в тайге, а здесь, в Ушме, «совсем не то», а потом, когда я уже собираюсь прощаться, выслушав грустную его историю об умерших детях, о проблемах со здоровьем и о том, что в последнее время «все стало не так», вдруг спрашивает: «Забери меня с собой в город?!»
Выходит проводить на крыльцо.
Девушки учатся, парни возвращаются в лес
И хотя тенденции к вымиранию манси очевидны и ученым, и общественникам, и чиновникам, надежда на то, что народность не иссякнет, все же есть. Хотя бы потому, что сейчас в школе-интернате поселка Полуночное в 20 км от Ивделя сегодня обучаются несколько разновозрастных детишек. Да, их немного, но они свободно говорят на своем языке, ездят на охоту, любят лес и спокойно пройдут десятки километров, если это понадобится. А еще очень любят «свою» пищу: когда им в школьной столовой подают горбушу или курицу, они часто спрашивают, почему им не готовят тайменя и лосятину.
Они живут здесь весь период учебы, но летом и на новый год всегда уезжают к родителям в тайгу. В администрации Ивдельского городского округа говорят, что после школы девушки чаще решают продолжить учебу в городе и поступают в вузы, а парни возвращаются в лес.
При этом Алексей Слепухин убежден: манси не вымрут, а скорее, ассимилируются в городах, и иногда будут приезжать на землю предков. Так сегодня, например, поступают дочери Альбины Анямовой — одна живет в глухой Лепле безвылазно, а две других из больших городов летом и зимой приезжают к ней в Ушму вместе со своими детьми, ее внуками.
А вдруг беда?
Событием не года даже, а целого пятилетия стало строительство в Ушме в 2020 году вертолетной площадки.
Девушки учатся, парни возвращаются в лес
И хотя тенденции к вымиранию манси очевидны и ученым, и общественникам, и чиновникам, надежда на то, что народность не иссякнет, все же есть. Хотя бы потому, что сейчас в школе-интернате поселка Полуночное в 20 км от Ивделя сегодня обучаются несколько разновозрастных детишек. Да, их немного, но они свободно говорят на своем языке, ездят на охоту, любят лес и спокойно пройдут десятки километров, если это понадобится. А еще очень любят «свою» пищу: когда им в школьной столовой подают горбушу или курицу, они часто спрашивают, почему им не готовят тайменя и лосятину.
Они живут здесь весь период учебы, но летом и на новый год всегда уезжают к родителям в тайгу. В администрации Ивдельского городского округа говорят, что после школы девушки чаще решают продолжить учебу в городе и поступают в вузы, а парни возвращаются в лес.
При этом Алексей Слепухин убежден: манси не вымрут, а скорее, ассимилируются в городах, и иногда будут приезжать на землю предков. Так сегодня, например, поступают дочери Альбины Анямовой — одна живет в глухой Лепле безвылазно, а две других из больших городов летом и зимой приезжают к ней в Ушму вместе со своими детьми, ее внуками.
Если что — вертолет, конечно, прилетел бы сюда, но вот с посадкой техники в этой таежной глуши возникли бы проблемы. Пять лет назад так и было — Наталья Анямова должна была вот-вот родить.
Пятилетний Костик — славный малый. Пока мы гостили в доме Николая и Натальи, мальчишка играл, и почему-то очень стеснялся фотографироваться.
Зато от предложенных конфет не отказался. А родители тем временем рассказали, что недавно закончили в доме ремонт, что Наташа дошила очередную пару унтов, а Коля только вчера вернулся с охоты и потому «на карандаш» переписчики его пока не взяли.
Как мама для манси
Сегодня Виктор и Валентина отошли от дел. Хватит. Но, по старой памяти, оба переживают за судьбу исчезающего народа, знают каждого манси поименно и стараются помогать всем, что только в их силах.
В чем повезло переписчикам?
Точно также повезло и нынешним переписчицам собрать в Ушме максимально возможное количество мужчин, учитывая, что за окном была хоть и морозная, но очень жаркая охотничья пора.
По словам Елены Мугиновой, начальника отдела статистики населения и здравоохранения Свердловскстата, первым делом перепись стартовала в отдаленных и труднодоступных территориях с проживающим в них малочисленным коренным населением. В первоочередном списке у сотрудников Свердловскстата были непростые для доступа поселки Пакина, Бахтиярова Юрта, Юрта Анямова, Хандыбина Юрта, Юрта Курикова, Ушма, Митяево, Понил, Суеватпауль, Нагорный. С первого по 30 апреля — основной период переписи в стране — попасть сюда будет затруднительно, а местами и не возможно. Поэтому считают здешнее население в декабре и январе. В Свердловскстате отмечают, что относили эти населенные пункты к отдаленным и труднодоступным, учитывая наличие или отсутствие постоянного транспортного сообщения; отсутствие устойчивого доступа к информационно-телекоммуникационной сети «Интернет»; особенности географического расположения – значительная удаленность населенных пунктов, связь с которыми осуществляется только воздушным транспортом, специальными рейсами, организуемыми по фактической погоде один или два раза в месяц по предварительным заказам организаций; возможность использования транспортных средств на реках и болотах только по зимним дорогам.
«Общались охотно, позировали»
Как сообщили в Свердловскстате, досрочной переписи подлежит только то население, которое проживает в отдаленных и труднодоступных территориях, при этом известно, что часть манси выехала и поживает как на других территориях Свердловской области, так и в других субъектах РФ, в том числе в ХМАО — их будут считать вместе со всеми остальными россиянами.
Задача Росстата — посчитать всех
В эксклюзивном интервью корреспонденту Портала Strana.LIFE глава Росстата Павел Малков объяснил, почему нельзя игнорировать жителей удаленных и труднодоступных территорий: совокупно там проживает свыше миллиона человек и мы не можем их игнорировать.
Главное ее отличие от основного периода переписи в том, что здесь добавляется самая затратная статья расходов — на транспорт: вертолеты, снегоходы, дрезины. Чтобы не потерять никого.
Без права на ошибку
С октября 2020-го по июнь 2021-го все труднодоступные территории будут охвачены — по словам Малкова, где-то наверняка придется «включать» искусство переписчика убеждать людей в том, как важно быть посчитанным.
Права на ошибку у переписчика нет — записать они должны данные обо всех людях, поэтому те манси, которых не было в Ушме в период приезда сотрудниц Росстата, будут «посчитаны» в другое время. Павел Малков уверяет: результаты переписи станут эталонными данными обо всех гражданах России.
