ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Путь на Грумант
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Рулевой, бородатый дед Клим Зорькин, дважды стукнул в палубу ногой. Это был сигнал. Сейчас же голова кормщика, дремавшего в своей каюте, показалась над люком.
— Смотри, Алексей, лодью обгоняем.
Небольшое, парусное суденышко, прижимаясь к самому берегу, бежало на запад.
— Шибко дружит к берегу. Чья лодья-то — не признал, Клим?
— Видать не наша; по окраске-то на кемскую похожа. Любят малевать кемские. Ишь, красного цвета сколь, да накозье[1] покороче нашего будет. Кемская и есть.
Кормщик Алексей Химков ревнивым взглядом окинул свое судно — ладный трехмачтовый корабль: все ли в порядке? Нет, как будто все как надо. Свежая краска весело блестела под утренним солнцем, паруса белые-белые, без единого пятнышка, палуба безукоризненно чиста. Да и откуда быть грязи? Ведь только по этой весне на воду спущено судно. Приятным запахом свежеоструганной сосны, крепким ароматом смоленых канатов было пропитано все вокруг.
Расстояние между лодьями быстро уменьшалось. Химков уже хорошо различал у борта фигуры промышленников, рулевого, привалившегося к румпелю, маленькую собачонку, вертевшуюся у поваренного люка.
Вот и поровнялись суда. Приветствовали друг друга по старинному обычаю:
— Путем-дорогой! Здравствуйте, молодцы!
— Ваше здоровье! На все четыре ветра!
— С Кеми на Грумант, а вы?
— Мезенские мы, тоже на Грумант пробираемся, встретимся, может. Судно-то ваше как прозывается?
— «Святой Николай Угодник», купцов Плотниковых.
— А наше «Ростислав», купец Окладников снарядил, по первой воде идем.
Обгоняя попутное судно, «Ростислав» быстро уходил вперед, оставляя за собой две широкие пенистые полосы, узорами расходившиеся по темносиней поверхности моря.
Химков спустился в каюту.
— Ванюша, — разбудил он сына, взятого на промысел учеником, — выходи на палубу скорость корабельного хода мерить.
Каюта кормщика, окрашенная белой масляной краской, с большими светлыми окнами, была чиста и опрятна. В ней стояла койка карельской березы, небольшой столик в углу, приделанный к борту, стул. На стенах висели две затейливо выпиленные полочки — одна большая, другая поменьше. На большой полке лежал деревянный брусок с крестовиной — несложный астрономический прибор, аккуратно закрепленный, чтобы не свалился в непогоду. В специально сделанных отверстиях стояли песочные часы: большая склянка — четырехчасовая и маленькая, полуминутная, рядом в кожаных мешочках висели два поморских компаса — маточки. На маленькой полочке лежало несколько книг в гладких кожаных переплетах и толстая тетрадь в переплете из куска простой невыделанной кожи. На столешнице была укреплена походная чернильница. Тут же лежал старинный чертеж морских берегов, сделанный от руки, и рядом гусиное перо.
Сняв с полки песочные часы и вынув из рундучка под койкой лаг — прибор для определения скорости судна, Химков поднялся с сыном на палубу.
— Клим, ну-ка, брось в воду, а я время замечу, — сказал он, перехватив румпель из рук старика.
Клим бережно взял незамысловатый прибор, состоящий из дубовой дощечки, вырезанной сектором в четверть круга. К доске были привязаны грузило и тонкая пеньковая веревка с узлами через каждые несколько футов.
Придерживая одной рукой конец веревки, Клим размахнулся и бросил деревянный треугольник в воду. Прибор сразу стал вертикально. Когда веревка натянулась, старик подал знак Химкову и стал свободно выпускать конец, считая вслух, сколько узлов уходит из-под руки в ВОДУ. Кормщик следил за склянкой. Как только песок из одного отделения целиком пересыпался в другое, он крикнул Климу, чтоб задержал мерную веревку.
Оказалось, вышло больше семи узлов.
— Сколь узлов у тебя из руки в полминуты выйдет, — учил Ваню отец, — столь и миль судно в час скорость имеет. А ежели мили в версты перевести, значит «Ростислав» — то наш по пятнадцать верст парусит. Хорошо лодья поспевает. Ветерок был бы только.
Еще раз осмотрев судно, море и берег, Химков снова спустился в каюту и что-то отметил на карте, сверился с толстой тетрадью.
Тетрадью кормщик особенно дорожил. Это была рукописная лоция, указывавшая, какими путями безопасно и правильно вести судно в море.
На заглавном листе тетради большими аккуратными буквами было выписано:
Сие мореходное расписание составлено вернейшим порядком, по которому мореплаватели находят, то-есть узнают, все опасные места и через то сберегают жизнь свою.
Сии труды, сие знание крестьянина Мезенской волости Ружникова Федора. В чем своеручно подписуюсь.
Июля 23 дня лета 1703».
Ниже была сделана приписка:
«Февраля 15 дня 1731 года по смерти Ружникова передана сия книга крестьянину Химкову Алексею».
«Ростислав» быстро уходил вперед.
Химков перевернул несколько страниц и задержался на записях о Семи островах, мимо которых сейчас проходила лодья.
«С немецкого конца заходить — есть двое ворот, токмо на малой воде обсыхают, а в полводы пустят. Ходить надо знаючи, есть в воротах камень, а в голомянную[2] немецкую сторону правее Красной Лудки чисто, токмо от Костагора с встока надо идтить неблизко, есть с встока водопоймина,[3] да и с лета сажень за десять есть тоже водопоймина — на полной воде обе закрывает… Бережнее луд[4] у наволоков[5] мелко, ходят порожними лодьями больше чем в подводы прибылой. С моря у Воятка и Зеленца островов чисто и глубоко, хотя и великая бывает в непогоду зыбь».
Четкой славянской вязью, скупыми, точными словами описывались в лоции берега, заходы в становища-порты, расстояния между мысами и приметными пунктами от Архангельска и до самого Груманта.
День начинался, как обычно. Ровно в шесть часов Ваня звонким голосом крикнул в люк:
— Перемена переменяйся, подпеременщики вставай!
Поморы, проснувшись, выходили из поварни на палуб, сонно потягиваясь и щуря глаза от яркого
Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в котор…
Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбца.
| ГРАММАТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ | ПРЕДЛОЖЕНИЯ |
| А) неправильное построение предложения с причастным оборотом Б) ошибка в построении сложного предложения В) нарушение связи между подлежащим и сказуемым Г) неправильное построение предложения с деепричастным оборотом Д) нарушение норм управления | 1) Жизнь на зверобойном судне исстари определялась морским уставом, строго соблюдавшийся каждым матросом. 2) Современная наука объясняет полярное сияние проникновением в верхние слои атмосферы заряженных электрических частиц, исходящих от Солнца. 3) Семья Простаковых решили женить Митрофанушку на Софье с одной целью: завладеть её состоянием. 4) Ещё издали охотники увидели большие белые хлопья, будто в пургу вихрем кружившиеся над скалой. 5) Проблема влияния музыки в жизни человека нередко поднималась в произведениях писателей и поэтов XX века. 6) Жуковская вспоминала о том, что как она любила бывать в этом таинственном доме, любоваться его старинной мебелью. 7) Переправившись через шаткий мостик, их взору открылся похожий на бунгало дом. 8) Стараясь сохранить равнодушный вид, старик внимательно наблюдал за вошедшими. 9) Риган остановил его властным жестом человека, привыкшего повелевать простыми смертными. |
Запишите выбранные цифры под соответствующими буквами.
Объект авторского права ООО «Легион»
Вместе с этой задачей также решают:
Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбц…
Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбц…
Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбц…
Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбц…
Жизнь на зверобойном судне исстари определялась морским уставом строго соблюдавшийся каждым матросом
Жизнь на зверобойном судне и взаимоотношения экипажа исстари определялись морским уставом, строго соблюдавшимся каждым промышленником.
Исключительная честность отличала русских северных мореплавателей. Кто не слыл за честного человека, тому дорога в артель была закрыта.
— Тебя, вишь, мало кто знает, гляди, и не пойдут с тобой ребята, — говорили поморы малоизвестному охотнику.
На «Ростиславе» зверобойная артель подобралась удачно. Алексей Евстигнеевич Химков пользовался уважением и любовью среди промышленников, и каждый мезенец считал за счастье пойти в плавание с таким кормщиком.
Из числа зверобоев особенно выделялся своей необычайной силой и крепким сложением носошник Федор Веригин — богатырь с густой курчавой бородой. Вся артель в шутку звала его «ошкуй», то-есть медведь. И недаром. Он смело выходил с рогатиной на огромного белого зверя и слыл в Мезени человеком большой храбрости.
— Не иначе, оленьей кожей Федор покрыт. Старые люди говорят, кто оленьей кожей обернется — бесстрашен бывает, — поговаривали про Веригина односельчане.
Федор был артельщиком на лодье. Его заботам Химют поручил все продовольственные запасы и снаряжение.
Второй носошник, Степан Шарапов, славился как весельчак, песенник, сказочник и гусляр.
Поморы понимали и ценили удалую песню, затейливую быль-сказку. Песенников брали во все артели, отправлявшиеся на далекие промыслы с зимовкой, оплачивали их значительно выше, чем рядовых зверобоев.
Второй день после поворота на Грумант не принес «Ростиславу» ничего нового. Только нерпы, появившиеся в большом количестве, то и дело высовывались из воды, словно наблюдали за проходящим судном. А лодья набегала крепкой грудью на свинцовые волны и, разбрасывая тысячи брызг, торопилась все дальше и дальше на север.
Пользуясь хорошей погодой, мореходы попрежнему проводили свободное время на палубе.
На корме у приказинья[20] стояли Алексей Химков с подкормщиком Колобовым и старым зверобоем Климом Зорькиным.
— Нет, ты на ход-то посмотри, — говорил Колобов Климу, показывая на шумевшую у бортов воду, — что скажешь. Ведь поболе триста верст в сутки бежим.
Зорькин недовольно хмурился:
— Ходкая лодья, спору нет… Да не захвалить бы… а то не ровен час…
— Ну, полно, дед, не бойся, — смеялся Химков, — пугливым больно стал.
На носу лодьи слышался певучий голос Шарапова, то и дело покрываемый взрывами молодого смеха. Направо и налево Степан сыпал шутки и прибаутки.
Все поморы были одеты в вязанные из грубой шерсти домашнего прядения рубахи — бузурунки — и толстые штаны, заправленные в высокие промысловые сапоги — бахилы.
— Без ножа на люди стыдно показаться, девки засмеют, — говорили охотники.
Химков, щурясь, смотрел на солнце и думал:
«К полдню близко. Ширину по солнышку сыскать надобно. Медведь-то вот-вот должен быть».
Он хотел позвать сынишку, да вспомнил, что время паужну артели готовить — занят Ванюша.
Спустившись на минуту в каюту, кормщик появился на палубе с градштоком[21] и маточкой в руках. Сначала он определил время: держа на солнце компас — круглую деревянную коробочку размером с карманные часы, он приставил к нему тоненькую соломинку. Тень от соломинки прошла как раз по середине прибора.
— А правда, полдень и есть. И в склянке песку самая малость осталась.
Затем он взял градшток и повернулся спиной к солнцу. Переставляя поперечный брусок ближе к глазу, он надел на противоположный конец прибора небольшой диск, блестящей поверхностью к светилу. Смотря одним глазом в нижнюю мишень поперечного бруска и через середину диска на гори зонт, Химков стал передвигать диск, пока не поймал солнечный луч на отполированную поверхность. Пройдя через мишень на верхней части поперечного бруска, луч, блеснув на экране диска, показал высоту солнца над горизонтом.
— Как раз солнышко полуденное колесо[22] проходит. Не опоздал, — с удовлетворением отметил кормщик.
Отсчитав градусы и минуты, он быстро спустился в каюту и перевернул песочные часы: ровно полдень.
С помощью таблиц Химков высчитал широту, прикинул проплытое расстояние и отметил на карте положение судна.
По счислению выходило, что Медведь-остров вот-вот должен быть на виду. Иной раз и раньше гора открывалась. «Неужто к востоку так сильно увалило судно? — подумал Химков. — Ну, ладно, поживем — увидим. А сейчас изнутри лодью сведаем».
— Федор, крикнул он, приглядываясь к стоявшим на носу.
Из группы зверобоев вышел Веригин и неторопливой развалистой походкой направился к кормщику.
— Пойдем, Федор, посмотрим, под стланью воды нет ли. Лодья — то новая, может, конопать где выпала. Не подмокло бы что.
Они спустились через большой трюмный люк.
В трюме находилось пока только продовольствие и снаряжение артели — больше тысячи пудов различного груза. Ведь на каждого морехода, на случай зимовки, брали солидный запас: тридцать пудов муки ржаной и ячневой, пять пудов толокна, пять пудов соленого мяса, один пуд масла в кашу, два-три фунта меду на кисель, пять фунтов гороха, пять ушатов кислого молока или творога с сывороткой и бочонок ягоды морошки. А тут еще были бочонки с водой, порожние бочки для моржового жира, дрова, лес для постройки избы и многое другое.
Кроме того, в «балластном ящике» лежало с полторы тысячи пудов камня. Отправляясь в дальнее плаванье, судно для большей мореходности загружалось камнем. Когда трюм заполнялся промысловыми грузами, «балансный ящик» разбирали, а камни выбрасывали за борт.
Пока трюм наполовину пустовал, и осмотреть его было нетрудно.
Прежде всего Химков проверил, крепко ли стоят наборные части корпуса.
Весь набор держался прочно. Да и немудрено Остов судна, его ребра — опруги — были изготовлены из добротной смолистой ели. Лодью скрепляли поперечные брусья и дополни тельная внутренняя обшивка. Каждый поперечный брус, расположенный между бортами, — бимс, или, по поморски, перешва, крепился к бортам четырьмя крепкими кницами, сделанными из корневищ, по две кницы с каждого борта. На некоторой высоте от киля шел второй ряд бимсов, тоже укрепленный кницами имеющими форму буквы «Г». Короткая сторона кницы крепилась к боковой грани бимса, а длинная, прилегала к шпангоутам, упиралась в соседний бимс. Это был второй мощный пояс, идущий по всей длине судна. Во время выгрузки или погрузки на второй ряд бимсов для удобства настилался временный помост.
Кормщик и Федор тщательно осмотрели днище, заглянули под настил, на котором был аккуратно расставлен груз. Там плескалось немного воды. Стали осматривать каждый шов в бортах и кое-где нашли места, откуда вода слегка просачивалась. Однако она проникала в столь небольшом количестве, что не вызывала беспокойства.
Ну, молодец Серебренников! Что конопатка, что осмолка! Хорошо судно сладил. Хорошо, то и дело повторял Химков, вспоминая архангельского судостроителя.
Погода быстро портилась. Солнышко теперь лишь изредка проглядывало сквозь тучи, обложившие весь горизонт.
Тщетно пытались грумаланы разглядеть гористый остров, хотя грозные скалы Медведя давно должны были открыться. Химкову стало ясно, что шелоник отнес судно далеко в сторону.
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Бадигин Константин Сергеевич
Книга «Путь на Грумант. Чужие паруса»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
Ученик — зуек — обыкновенно занимался тем, что готовил, пищу, прислуживал взрослым на охоте, проходя понемногу трудную науку моряка–зверобоя. Вместо платы зуек получал иногда, при богатом промысле, кое–какие подачки и подарки. Слово «зуек» означает небольшую морскую птичку, вроде чайки. Птичка эта обычно кружится над местом разделки рыбы и питается отбросами промысла.
Жизнь на зверобойном судне и взаимоотношения экипажа исстари определялись морским уставом, строго соблюдавшимся каждым промышленником.
Исключительная честность отличала русских северных мореплавателей. Кто не слыл за честного человека, тому дорога в артель была закрыта.
— Тебя, вишь, мало кто знает, гляди, и не пойдут с тобой ребята, — говорили поморы малоизвестному охотнику.
На «Ростиславе» зверобойная артель подобралась удачно. Алексей Евстигнеевич Химков пользовался уважением и любовью среди промышленников, и каждый мезенец считал за счастье пойти в плавание с таким кормщиком.
Из числа зверобоев особенно выделялся своей необычайной силой и крепким сложением носошник Федор Веригин — богатырь с густой курчавой бородой. Вся артель в шутку звала его «ошкуй», то–есть медведь. И недаром. Он смело выходил с рогатиной на огромного белого зверя и слыл в Мезени человеком большой храбрости.
— Не иначе, оленьей кожей Федор покрыт. Старые люди говорят, кто оленьей кожей обернется — бесстрашен бывает, — поговаривали про Веригина односельчане.
Федор был артельщиком на лодье. Его заботам Химют поручил все продовольственные запасы и снаряжение.
Второй носошник, Степан Шарапов, славился как весельчак, песенник, сказочник и гусляр.
Поморы понимали и ценили удалую песню, затейливую быль–сказку. Песенников брали во все артели, отправлявшиеся на далекие промыслы с зимовкой, оплачивали их значительно выше, чем рядовых зверобоев.
Второй день после поворота на Грумант не принес «Ростиславу» ничего нового. Только нерпы, появившиеся в большом количестве, то и дело высовывались из воды, словно наблюдали за проходящим судном. А лодья набегала крепкой грудью на свинцовые волны и, разбрасывая тысячи брызг, торопилась все дальше и дальше на север.
Пользуясь хорошей погодой, мореходы попрежнему проводили свободное время на палубе.
На корме у приказинья[20] стояли Алексей Химков с подкормщиком Колобовым и старым зверобоем Климом Зорькиным.
— Нет, ты на ход–то посмотри, — говорил Колобов Климу, показывая на шумевшую у бортов воду, — что скажешь. Ведь поболе триста верст в сутки бежим.
Зорькин недовольно хмурился:
— Ходкая лодья, спору нет… Да не захвалить бы… а то не ровен час…
— Ну, полно, дед, не бойся, — смеялся Химков, — пугливым больно стал.
На носу лодьи слышался певучий голос Шарапова, то и дело покрываемый взрывами молодого смеха. Направо и налево Степан сыпал шутки и прибаутки.
Все поморы были одеты в вязанные из грубой шерсти домашнего прядения рубахи — бузурунки — и толстые штаны, заправленные в высокие промысловые сапоги — бахилы.
— Без ножа на люди стыдно показаться, девки засмеют, — говорили охотники.
Химков, щурясь, смотрел на солнце и думал:
«К полдню близко. Ширину по солнышку сыскать надобно. Медведь–то вот–вот должен быть».
Он хотел позвать сынишку, да вспомнил, что время паужну артели готовить — занят Ванюша.
Спустившись на минуту в каюту, кормщик появился на палубе с градштоком[21] и маточкой в руках. Сначала он определил время: держа на солнце компас — круглую деревянную коробочку размером с карманные часы, он приставил к нему тоненькую соломинку. Тень от соломинки прошла как раз по середине прибора.
— А правда, полдень и есть. И в склянке песку самая малость осталась.
Затем он взял градшток и повернулся спиной к солнцу. Переставляя поперечный брусок ближе к глазу, он надел на противоположный конец прибора небольшой диск, блестящей поверхностью к светилу. Смотря одним глазом в нижнюю мишень поперечного бруска и через середину диска на гори зонт, Химков стал передвигать диск, пока не поймал солнечный луч на отполированную поверхность. Пройдя через мишень на верхней части поперечного бруска, луч, блеснув на экране диска, показал высоту солнца над горизонтом.
— Как раз солнышко полуденное колесо[22] проходит. Не опоздал, — с удовлетворением отметил кормщик.
Отсчитав градусы и минуты, он быстро спустился в каюту и перевернул песочные часы: ровно полдень.
С помощью таблиц Химков высчитал широту, прикинул проплытое расстояние и отметил на карте положение судна.
По счислению выходило, что Медведь–остров вот–вот должен быть на виду. Иной раз и раньше гора открывалась. «Неужто к востоку так сильно увалило судно? — подумал Химков. — Ну, ладно, поживем — увидим. А сейчас изнутри лодью сведаем».
— Федор, крикнул он, приглядываясь к стоявшим на носу.
Из группы зверобоев вышел Веригин и неторопливой развалистой походкой направился к кормщику.
— Пойдем, Федор, посмотрим, под стланью воды нет ли. Лодья — то новая, может, конопать где выпала. Не подмокло бы что.
Они спустились через большой трюмный люк.
В трюме находилось пока только продовольствие и снаряжение артели — больше тысячи пудов различного груза. Ведь на каждого морехода, на случай зимовки, брали солидный запас: тридцать пудов муки ржаной и ячневой, пять пудов толокна, пять пудов соленого мяса, один пуд масла в кашу, два–три фунта меду на кисель, пять фунтов гороха, пять ушатов кислого молока или творога с сывороткой и бочонок ягоды морошки. А тут еще были бочонки с водой, порожние бочки для моржового жира, дрова, лес для постройки избы и многое другое.
Кроме того, в «балластном ящике» лежало с полторы тысячи пудов камня. Отправляясь в дальнее плаванье, судно для большей мореходности загружалось камнем. Когда трюм заполнялся промысловыми грузами, «балансный ящик» разбирали, а камни выбрасывали за борт.
Пока трюм наполовину пустовал, и осмотреть его было нетрудно.
Прежде всего Химков проверил, крепко ли стоят наборные части корпуса.
Весь набор держался прочно. Да и немудрено Остов судна, его ребра — опруги — были изготовлены из добротной смолистой ели. Лодью скрепляли поперечные брусья и дополни тельная внутренняя обшивка. Каждый поперечный брус, расположенный между бортами, — бимс, или, по поморски, перешва, крепился к бортам четырьмя крепкими кницами, сделанными из корневищ, по две кницы с каждого борта. На некоторой высоте от киля шел второй ряд бимсов, тоже укрепленный кницами имеющими форму буквы «Г». Короткая сторона кницы крепилась к боковой грани бимса, а длинная, прилегала к шпангоутам, упиралась в соседний бимс. Это был второй мощный пояс, идущий по всей длине судна. Во время выгрузки или погрузки на второй ряд бимсов для удобства настилался временный помост.
Кормщик и Федор тщательно осмотрели днище, заглянули под настил, на котором был аккуратно расставлен груз. Там плескалось немного воды. Стали осматривать каждый шов в бортах и кое–где нашли места, откуда вода слегка просачивалась. Однако она проникала в столь небольшом количестве, что не вызывала беспокойства.
Ну, молодец Серебренников! Что конопатка, что осмолка! Хорошо судно сладил. Хорошо, то и дело повторял Химков, вспоминая архангельского судостроителя.
Погода быстро портилась. Солнышко теперь лишь изредка проглядывало сквозь тучи, обложившие весь горизонт.
Тщетно пытались грумаланы разглядеть гористый остров, хотя грозные скалы Медведя давно должны были открыться. Химкову стало ясно, что шелоник отнес судно далеко в сторону.
— Велик увал больно. Держи–ка, Колобов, меж запада побережник,[23] — решил он.
Жизнь на зверобойном судне исстари определялась морским уставом строго соблюдавшийся каждым матросом
Рулевой, бородатый дед Клим Зорькин, дважды стукнул в палубу ногой. Это был сигнал. Сейчас же голова кормщика, дремавшего в своей каюте, показалась над люком.
— Смотри, Алексей, лодью обгоняем.
Небольшое, парусное суденышко, прижимаясь к самому берегу, бежало на запад.
— Шибко дружит к берегу. Чья лодья-то — не признал, Клим?
— Видать не наша; по окраске-то на кемскую похожа. Любят малевать кемские. Ишь, красного цвета сколь, да накозье[1] покороче нашего будет. Кемская и есть.
Кормщик Алексей Химков ревнивым взглядом окинул свое судно — ладный трехмачтовый корабль: все ли в порядке? Нет, как будто все как надо. Свежая краска весело блестела под утренним солнцем, паруса белые-белые, без единого пятнышка, палуба безукоризненно чиста. Да и откуда быть грязи? Ведь только по этой весне на воду спущено судно. Приятным запахом свежеоструганной сосны, крепким ароматом смоленых канатов было пропитано все вокруг.
Расстояние между лодьями быстро уменьшалось. Химков уже хорошо различал у борта фигуры промышленников, рулевого, привалившегося к румпелю, маленькую собачонку, вертевшуюся у поваренного люка.
Вот и поровнялись суда. Приветствовали друг друга по старинному обычаю:
— Путем-дорогой! Здравствуйте, молодцы!
— Ваше здоровье! На все четыре ветра!
— С Кеми на Грумант, а вы?
— Мезенские мы, тоже на Грумант пробираемся, встретимся, может. Судно-то ваше как прозывается?
— «Святой Николай Угодник», купцов Плотниковых.
— А наше «Ростислав», купец Окладников снарядил, по первой воде идем.
Обгоняя попутное судно, «Ростислав» быстро уходил вперед, оставляя за собой две широкие пенистые полосы, узорами расходившиеся по темносиней поверхности моря.
Химков спустился в каюту.
— Ванюша, — разбудил он сына, взятого на промысел учеником, — выходи на палубу скорость корабельного хода мерить.
Каюта кормщика, окрашенная белой масляной краской, с большими светлыми окнами, была чиста и опрятна. В ней стояла койка карельской березы, небольшой столик в углу, приделанный к борту, стул. На стенах висели две затейливо выпиленные полочки — одна большая, другая поменьше. На большой полке лежал деревянный брусок с крестовиной — несложный астрономический прибор, аккуратно закрепленный, чтобы не свалился в непогоду. В специально сделанных отверстиях стояли песочные часы: большая склянка — четырехчасовая и маленькая, полуминутная, рядом в кожаных мешочках висели два поморских компаса — маточки. На маленькой полочке лежало несколько книг в гладких кожаных переплетах и толстая тетрадь в переплете из куска простой невыделанной кожи. На столешнице была укреплена походная чернильница. Тут же лежал старинный чертеж морских берегов, сделанный от руки, и рядом гусиное перо.
Сняв с полки песочные часы и вынув из рундучка под койкой лаг — прибор для определения скорости судна, Химков поднялся с сыном на палубу.
— Клим, ну-ка, брось в воду, а я время замечу, — сказал он, перехватив румпель из рук старика.
Клим бережно взял незамысловатый прибор, состоящий из дубовой дощечки, вырезанной сектором в четверть круга. К доске были привязаны грузило и тонкая пеньковая веревка с узлами через каждые несколько футов.
Придерживая одной рукой конец веревки, Клим размахнулся и бросил деревянный треугольник в воду. Прибор сразу стал вертикально. Когда веревка натянулась, старик подал знак Химкову и стал свободно выпускать конец, считая вслух, сколько узлов уходит из-под руки в ВОДУ. Кормщик следил за склянкой. Как только песок из одного отделения целиком пересыпался в другое, он крикнул Климу, чтоб задержал мерную веревку.
Оказалось, вышло больше семи узлов.
— Сколь узлов у тебя из руки в полминуты выйдет, — учил Ваню отец, — столь и миль судно в час скорость имеет. А ежели мили в версты перевести, значит «Ростислав» — то наш по пятнадцать верст парусит. Хорошо лодья поспевает. Ветерок был бы только.
Еще раз осмотрев судно, море и берег, Химков снова спустился в каюту и что-то отметил на карте, сверился с толстой тетрадью.
Тетрадью кормщик особенно дорожил. Это была рукописная лоция, указывавшая, какими путями безопасно и правильно вести судно в море.
На заглавном листе тетради большими аккуратными буквами было выписано:
Сие мореходное расписание составлено вернейшим порядком, по которому мореплаватели находят, то-есть узнают, все опасные места и через то сберегают жизнь свою.
Сии труды, сие знание крестьянина Мезенской волости Ружникова Федора. В чем своеручно подписуюсь.
Июля 23 дня лета 1703».
Ниже была сделана приписка:
«Февраля 15 дня 1731 года по смерти Ружникова передана сия книга крестьянину Химкову Алексею».
Химков перевернул несколько страниц и задержался на записях о Семи островах, мимо которых сейчас проходила лодья.
«С немецкого конца заходить — есть двое ворот, токмо на малой воде обсыхают, а в полводы пустят. Ходить надо знаючи, есть в воротах камень, а в голомянную[2] немецкую сторону правее Красной Лудки чисто, токмо от Костагора с встока надо идтить неблизко, есть с встока водопоймина,[3] да и с лета сажень за десять есть тоже водопоймина — на полной воде обе закрывает… Бережнее луд[4] у наволоков[5] мелко, ходят порожними лодьями больше чем в подводы прибылой. С моря у Воятка и Зеленца островов чисто и глубоко, хотя и великая бывает в непогоду зыбь».
Четкой славянской вязью, скупыми, точными словами описывались в лоции берега, заходы в становища-порты, расстояния между мысами и приметными пунктами от Архангельска и до самого Груманта.
День начинался, как обычно. Ровно в шесть часов Ваня звонким голосом крикнул в люк:
— Перемена переменяйся, подпеременщики вставай!
Поморы, проснувшись, выходили из поварни на палуб, сонно потягиваясь и щуря глаза от яркого света. Один за другим они шумно плескались соленой водой, зачерпнутой из-за борта деревянным ведерком.
Задымилась печка: это Ваня приступил к своим обязанностям, приготовляя промышленникам их немудреный завтрак.
За завтраком на лодье обсуждали морские дела и погоду. Всех занимал вопрос: какой подует ветер? Останется ли он попутным, или ждать перемены?
Крепко поругивали моряки своего хозяина — купца Окладникова. И было за что. И мука, и крупа, и рыба, и масло, и морошка — все было или подмоченное, или с тухлецой. Зная, что жаловаться в море некуда, купцы не стеснялись, сбывая артелям негодные продукты, хотя по договору обязаны были снабжать промышленников бесплатно отборным провиантом.
После завтрака никому не хотелось оставаться в душной поварне; поморы разбрелись по палубе. Во время долгого корабельного хода, да еще в хорошую погоду, у них было много свободных часов. Скучали поморы от вынужденного безделья. За несколько дней пути они отдохнули, выспались и теперь коротали время, лениво перебрасываясь словами.
Изредка кто-нибудь подходил к помпе у грот-мачты и, качнув несколько раз, отходил прочь. Вода выливалась прозрачной струйкой прямо на палубу и, причудливо растекаясь, уходила за борт, оставляя на свежеоструганных досках темную, языкатую тень. Под теплыми лучами солнца палуба быстро просыхала, от нагретых струек воздуха, подымавшихся кверху, рябило в глазах.
