Кемеровский врач, работавший в ковидарии: «Пациенты не знают, что я их рисовал»
Врач и художник-любитель Руслан Меллин рассказал Сибдепо о работе с коронавирусными пациентами, о сегодняшнем положении медиков и своём творчестве.
В Кузбассе количество заболевших COVID-19 с каждым днём становится всё больше. Увы, человечество далеко не первый раз сталкивается с опасной заразой.В середине 14 века Боккаччо написал книгу «Декамерон», в которой десять человек уезжают из охваченной чумой Флоренции на загородную виллу. Там они рассказывают истории, многие из которых – о любви. Так молодые люди пытаются спастись от заразы. С помощью бесед и искусства.
Творчество во все времена было отличным методом, который помогает принять неприглядную реальность и быть в состоянии справиться с нею. Ничего удивительного нет в том, что кемеровский врач, работавший в ковидарии, взялся за перо и чернила. И теперь любой может увидеть закрытую новую реальность глазами хирурга-художника.
«Я не знаю медиков, кто бы отказался от работы в ковидарии»
Руслану Меллину 31 год. Он работает врачом около девяти лет. Руслан – хирург в отделении челюстно-лицевой хирургии Кузбасской клинической больницы имени Беляева. Весной сотрудники больницы прошли переподготовку и получили сертификаты о том, что могут работать с ковидными пациентами. Большой шестиэтажный перинатальный центр Кузбасской клинической больницы ушел «в изоляцию» от будущих мам и стал инфекционным центром. Первых пациентов в перепрофилированный госпиталь привезли в июне. Жизнь в ковидарии, что называется «изнутри», Руслан Меллин увидел в сентябре. 1 числа он зашел на двухнедельную вахту в «красную зону».
«Врачи могут отказаться – это по желанию. Но я не знаю никого, кто бы отказался.Все понимают, какая на нас легла ответственность. Знаю, что, наоборот, врачи просятся работать в ковидарии. Хотят внести свой вклад в спасение людей. Лично я работал в приёмном отделении. Определял степень тяжести заболевания, назначал лечение, проводил госпитализацию и определял в палату. Свободных мест, к сожалению, с каждым днем становилось все меньше. Каждые полчаса приезжала скорая, привозила 3-5 новых пациентов».
Руслан рассказывает, что медики работают в ковидарии в три смены по 6-7 часов. Дольше всего в «красной зоне» работают врачи-реаниматологи и врачи приёмного отделения.
«Пока разденешься, пока помоешься – мы обязаны после того, как снимаем защитный костюм, принять душ, обработать горло, нос и глаза противовирусными препаратами. Только потом можно идти в свою комнату – час на это уходит. 11 часов оставалось на отдых. Мы восстанавливали силы в так называемой «зелёной зоне» — это общежитие. Между общежитием и «красной зоной» – «синяя зона». В неё входит переход и то помещение, где мы переодеваемся. В общежитии условия хорошие, жить можно. Кормили нас отлично. Но из зоны выходить нельзя. В ковидарии мне очень-очень не хватало хоккея. Я занимаюсь для себя, на любительском уровне. И вот две недели был лишён этого. Ещё сильно не хватало прогулок. Но морально я был готов к такому существованию. Привык к отшельничеству. Но много кто из медиков домой хотел, сильно скучал по своим детям. Я сам не исключение, но, скажем так, у меня уже есть иммунитет — часто бываю в командировках, научился сдерживать эмоции. И сын привык, что папы дома не бывает».
«Художником себя не считаю – я, в первую очередь, врач»
В какой-то момент о Руслане Меллине заговорили все. Его рисунки из ковидария, которые выложили в официальном Instagram Кузбасской клинической больницы имени Беляева, привлекли простотой и реалистичностью. Руслан рассказывает, что в детстве он пять лет учился в художественной школе. И с тех пор не расставался с кистью. Предпочитает создавать масляными красками именно портреты, потому что это близко к его врачебной специальности – челюстно-лицевой хирургии. Руслану нравится прорисовывать лица.
«Художником себя не считаю. Я, в первую очередь, врач. Рисование – это просто хобби. Я всегда рисую в свободное время. В процессе так увлекаюсь, что не замечаю, как время идёт. Когда пошёл в ковидарий, взял с собой чернила. Никогда раньше ими не рисовал и всегда хотел попробовать. Что в ковидарии ещё рисовать, как не пациентов? Мне казалось это важным».
Руслан рассказывает, что в ковидарии рисовал в свободное время меньше, чем обычно. Потому что уставал после смен и старался больше отдыхать, чтобы во время работы чувствовать себя нормально.
«Пациенты, наверно, до сих пор не знают, что я их рисовал. Если только в СМИ увидели. Я рисовал в «зелёной зоне» исключительно по памяти. Что запомнил, то и пытался изобразить. Мне были важны детали, чтоб передать трагичность и сложность ситуации. Может, где-то мои герои и не совсем похожи на себя, но мне надо было саму идею показать. Делал быстрые наброски. Ничего сверхъестественного, никакой особой прорисовки. Рисовал от 30 минут до полутора часов. В зависимости от сложности. Бывает, зарисовываешься, и полтора-два час уходит на рисунок».
«Пациенты у меня уточняли, правда ли, что коронавирус существует»
Руслан делится, что неоднократно видел пациентов с поставленным диагнозом, которые, несмотря на свой диагноз, в коронавирус не очень-то и верили.
«Пациенты сидели на приёме в санпропускнике и спрашивали у меня: «Что, он правда существует?» Я им отвечал: «А вы с какой целью сюда приехали, если не лечить коронавирус?» К нам люди приезжали уже с подтвержденным диагнозом. Им врач говорил, что необходимо их транспортировать в ковидарий. Пациенты соглашались, но по приезду они у меня еще раз уточняли, правда ли коронавирус есть. Я недавно видел интервью с московским врачом. Он сказал: «Что нам, всех водить в реанимацию?» Осуществить это невозможно. Но часть своих рисунков я как раз посвятил тяжелым реанимационным больным, чтобы люди увидели это своими глазами».
Личный опыт: «Как мы болели ковидом всей нашей привитой семьёй»
Главный редактор «МОЁ!» Ирина Булгакова рассказывает, как болеют ковидом привитые
Читать все комментарии
Войдите, чтобы добавить в закладки
— Я думаю, всем понятно, что рано или поздно, но с ковидом столкнётся каждый. Безусловно, и в пору эпидемий чумы были те, кто не заразился. Однако, на пустом месте верить, что «чаша сия» обойдёт именно тебя, по меньшей мере странно. Именно поэтому мы всей семьёй строго соблюдали все меры предосторожности с самого начала пандемии — носили маски, блюли дистанцию, перестали пользоваться общественным транспортом. Родителей, которые живут вместе с нами, мы изолировали от общества, разрешив им выходить лишь в ближайший магазин шаговой доступности. Гостей категорически не принимали (даже родственников).
Как только появилась возможность сделать прививку от ковида, мы все вакцинировались. И в конце августа — ревакцинировались. И все эти меры работали в течение полутора лет пандемии, пока брешь в нашей антиковидной обороне не пробила дочь — студентка 17 лет, не привитая в силу возраста.
Напомню, в прошлом году, во-первых, дети болели очень редко и легко, а во-вторых, те же студенты до 6 февраля находились на дистанте. С февраля и до конца учебного года мы дочь возили на учёбу на машине. Муж утром — туда, я вечером — оттуда. Но в этом учебном году в Воронеже появились «выделенки»! Возить на машине дочку на занятия в центр города стало просто невозможно. Ну а что творится в городских маршрутках в плане антиковидных мер — знают все. Итог — 14 сентября дочка начала шмыгать носом, а 16-го вечером объявила, что не чувствует запаха невероятно вонючих травяных таблеток, которыми я её пичкаю в целях профилактики простуды.
В рамках «антиковидного протокола» я тут же объявила редакции, что ухожу на удалёнку. Муж тоже перешёл в режим дистанционной работы. Благо и у меня, и у него работодатели удалёнку поддерживают.
Утро пятницы 17 сентября началось с попыток вызвать врача к дочери из нашей родной 11-ой детской поликлиники. В регистратуру я дозвониться не смогла, но на одном из сестринских постов мне дали номер многоканального телефона специально для тех, кто подозревает у ребенка ковид. В общем, звонила я не долго, минут 40. Врач пришёл уже около 12 часов дня. Один. Я-то думала сейчас приедет бригада в космических одеждах брать мазок, ведь по телефону чётко сказала — нет обоняния, ковид. Но, нет.
На мой вопрос, а когда же будут брать мазок, мне ответили — в понедельник или вторник. Нет, возразила я доктору, мазок нужен сегодня. Тогда, говорит мне педиатр, езжайте сами в детскую поликлинику в кабинет неотложной помощи.
Поехали! Благо из всех симптомов у дочери была температура +37, насморк, отсутствие обоняния и вкусов.
В кабинете неотложной помощи сначала брать мазок у дочки отказались, с формулировкой «Мы уже всё». В итоге я позвонила на сестринский пост, там мне дали номер заведующей поликлиники, я позвонила заведующей, та позвонила в кабинет и распорядилась, чтобы мазок взяли. Нет, я не размахивала своим удостоверением «Пресса» и не говорила, где работаю. Заведующая потребовала от сотрудников кабинета неотложной помощи, чтобы они взяли мазки у всех детей, которые пришли «позже положенного».
Потом муж повёз дочку сдать кровь на антитела. Зачем? Мы решили, что анализ поможет быстрее выяснить, есть ковид или нет. На самом деле это были самые бесполезно потраченные деньги. Анализ сдавал и муж тоже, давно собирался проверить, что там с иммунитетом после вакцинации. Итог — у дочери никаких антител вообще не обнаружилось, у мужа — показатель антител IgG (говорящих о наличии иммунитета) был 302 при референсном значении 10.
Никакого лечения приехавшая на дом доктор не назначила. Но как только у дочери пропало обоняние, мы занялись самолечением — витамины в лечебных дозах, противовирусное средство с доказанной эффективностью, спрей с интерфероном в нос. Плюс к тому мы её изолировали в комнате вместе с аппаратом для дезинфекции воздуха, который я купила ещё прошлой осенью, и по дому она передвигалась только до туалета и обратно исключительно в маске. Сатурация у неё постоянно была в норме (медицинский пульсоксиметр я тоже купила год назад).
В субботу после обеда на телефон упала СМС — «Ковид обнаружен». А когда к вечеру градусник показал у младшего сына 3 лет температуру +37,3, стало страшновато. Ему я тоже брызгала в нос спрей с интерфероном, как только заболела дочка.
В понедельник 20 сентября утром мы поехали в кабинет неотложной помощи сдавать мазок с сыном. Узнав, что раньше мы тут были с его старшей сестрой, врачи даже не сопротивлялись. А в обед дочка сказала, что ей стало трудно дышать, появилось ощущение, будто на грудь что-то давит. Мы поехали делать КТ легких, результат обещали к семи вечера. Около пяти часов к нам нагрянул участковый педиатр, чтобы послушать дочку и вручить ей пачку противовирусного средства с недоказанной эффективностью. Доктор заверил нас, что легкие чистые, пневмонии нет, но отметил, что услышать можно только бактериальное воспаление, а то самое «матовое стекло» в принципе не слышно, и посоветовал — если КТ покажет поражение от 20 %, ехать в больницу.
Вечером мы получили результаты КТ — «двусторонняя вирусная пневмония, с поражением лёгких 25%».
Дозвониться до скорой по телефону 103 я не смогла, позвонила на 112, там меня соединили с подстанцией. На вопрос, что делать, ответили — везите в областную детскую, «только там мест нет, но если всё плохо, то примут». Два часа мы ждали очереди, чтобы попасть в приёмный бокс. Но затем довольно быстро дочку оформили на госпитализацию, и уже ночью ей сделали первый укол.
На следующий день к обеду мы получили результат теста сына — «ковид обнаружен». Снова приехал педиатр, привез ещё одну упаковку того же противовирусного, мы поговорили о том, что КТ маленьким детям делают только под наркозом в условиях стационара. На вопрос, чем лечить ребёнка, получила ответ: пусть пьёт ромашку и вот эти противовирусные.
Стало ещё страшнее. Тем временем температура +37,3 появилась у меня, а свекровь начала кашлять. Мы с ней отправились в свою 4-ую поликлинику к врачу. Терапевт направил нас на тесты, которые в итоге подтвердили, что и у нас ковид. Ещё через день положительный тест появился у свёкра, у которого из симптомов было только першение в горле. Мужу тест делать отказались, мол, у него вообще никаких симптомов. Оформлять ему больничный «по контакту» в поликлинике № 4 отказались, заявив «не положено». Я пыталась уточнить информацию по горячим линиям Роспотребнадзора, облздрава — не дозвонилась нигде, зато вдоволь наслушалась в режиме ожидания «донт ворри, би хеппи», которую, как издёвку, департамент здравоохранения поставил на своей линии.
Между тем, ни мне, ни родителям никакого лечения назначено не было. Когда мне позвонила медсестра, чтобы сообщить, что тесты наши положительные, я спросила, а чем лечиться? В ответ услышала — витамин С, Д3, противовирусные, парацетамол, но бесплатных лекарств нет и не будет, ничего вам не выдадим.
Безусловно, мы не ждали назначений терапевта, и при появлении первых же симптомов начали всей семьей принимать противовирусное средство с доказанной эффективностью. Я и свекровь пропили антибиотики, так как у нас был кашель, муколитики и витамины в лечебных дозах.
Тем временем у меня поднялась температура до +38, пропало обоняние и вкусы. Температуру не сбивала, она продержалась два дня. Остальные привитые члены семьи чувствовали себя почти нормально. На шестой день от начала заболевания мы всей семьёй отправились на КТ. В итоге у меня и родителей КТ чистое, у мужа, у которого вообще не было никаких симптомов — поражение лёгких 5 %. Он сходил на консультацию к пульмонологу, который направил его на биохимию крови, чтобы посмотреть показатели ферритина и c-реактивного белка, которые говорят о тяжести течения ковида. Анализы показали, что мужу нужно срочно пропить антикоагулянты, а ещё — если бы не прививка, то, скорее всего, он бы болел ковидом крайне тяжело.
Итак, две недели спустя я уже на работе, дети выздоровели, все мы бодры, веселы и готовимся привиться от гриппа через 30 дней. Какие выводы?
1. Как только появятся прививки от ковида для детей, я поведу своих на вакцинацию. Да, мы привитые заразились, но в итоге отделались легким испугом. Именно в этом и состоит смысл прививки.
2. Надеяться на врачей в поликлинике не стоит. Они, мягко говоря, сильно уставшие, выгоревшие. Хочешь не хочешь, но нужно самим знать, как и чем лечиться, причём начинать с первого дня, как только появились симптомы ОРВИ, контролировать сатурацию.
3. Бесплатные лекарства? Я, как амбулаторный пациент, их не видела. Моя свекровь тоже. Свёкру, который делал тест последним, спустя дней пять привезли две упаковки противовирусного и блистер парацетамола. А эти пять дней лечиться не надо было? Отмечу, что во всех поликлиниках по-разному, кому-то и дорогущие антикоагулянты выдают.
4. На 6-7 день болезни надо делать КТ, это мне советовали все знакомые врачи из «красных зон». Требуйте с терапевта направление (моя знакомая рассказала, что в той же 4-ой поликлинике терапевт ей просто предложила, мол, вы имеете право на КТ на 5-6 день болезни, хотите?)
5. Врачам и медсестрам ОДКБ № 2 огромное спасибо — лечение начинают сразу, к детям относятся прекрасно. Дочку выписали спустя 11 дней, осталось 4% поражения.
6. Нельзя терять время! Сейчас болезнь развивается очень быстро, у вас может не быть симптомов при серьёзном поражении легких. Ужасно, но даже если есть симптомы, врач может их игнорировать. С дочкой в боксе лежала девочка 12 лет, которую участковый педиатр 10 дней (!) лечила парацетамолом при температуре +39, пока на скорой задыхающегося ребёнка не привезли в больницу. КТ показало почти 40% поражения лёгких, ребёнок неделю лежал на кислороде.
7. Жаловаться на плохо оказанную медпомощь лучше через сервис обращений на сайте облздрава https://zdrav36.ru/obshchestvennaya-priemnaya/poryadok-i-vremya-lichnogo-priyoma-rukovoditelem-dzvo. Вот только ответ придет через пару недель, поэтому такая жалоба скорее послужит лишь моральному удовлетворению, но сиюминутно проблему не решит. Я написала жалобу в Минздрав по поводу отказа выдать больничный по контакту, жду ответа. Мы тем временем все уже получили отрицательные тесты и вышли в народ.
Зачем я всё это написала? В первые дни, когда ковидные тесты посыпались нам на голову, меня периодически накрывала паника. Что делать? Куда звонить? Как лечить? Возможно, мой опыт кому-то чем-то поможет. Поэтому и делюсь.
Жизнь в ковидарии (Гундаров, Делягин).
Доктор медицинских наук и кандидат философских наук Игорь Алексеевич Гундаров в беседе с экономистом Михаилом Делягиным раскрывает подробности личного опыта пребывания в ковид-центре.
Еще записи по тегу «#радиоАврора»
Политическая ситуация в мире (Михаил Хазин).
Сбер поглотил всех и это только начало (Андрей Масалович).
Эксперт в кибербезопасности Андрей Масалович в прямом эфире ответит на вопросы подписчиков канала. Ведущий: Владимир Козлов
Экономист Михаил Делягин в прямом эфире ответит на вопросы подписчиков канала. Ведущая: Александра Харчекова
За что всегда боролись – эта власть и ресурсы (Герман Артамонов).
Профессор МПГУ Герман Анатольевич Артамонов в очередной передаче из цикла «А правда ли, что. » развеет или, напротив, подтвердит обоснованность…
О капитализме в современной поэзии (Сергей Арутюнов).
Поэт, публицист и сетевой блогер, доцент кафедры литмастерства Литературного института имени А. М. Горького Сергей Сергеевич Арутюнов раскрывает…
ГОСРОЗЫСК возрождает НОВОЕ Коммунистическое движение! Здесь и сейчас творится новая история всенародного счастья и справедливости! Ведущий:…
Зачем Россия терпит Эрдогана и Турцию (Андрей Школьников).
Геостратег Андрей Школьников объясняет, для чего Россия строит атомную электростанцию и газопроводы в Турции. Является ли Турция противником…
Зачем блогеру профсоюз (Виктория Гарсия-Берналь).
Разговор о переосмыслении профсоюзов на основе современных технологий. Органайзеры, чат-бот и блокчейн в профсоюзной борьбе. Мешает ли профсоюз…
Он ушёл в иной мир с напрочь промытыми мозгами (Евгений Спицын).
Историк Евгений Юрьевич Спицын в очередной передаче из цикла «А правда ли, что. » развеет или, напротив, подтвердит обоснованность новых…
Ковид не болезнь лёгких: Через два года нас ждёт напасть пострашнее
Замдиректора по научной работе Медицинского научно-образовательного центра МГУ, член-корреспондент РАН Симон Мацкеплишвили рассказал в интервью Царьграду о том, почему пандемию COVID-19 нельзя считать катастрофой. И предупредил, что есть вещи и пострашнее.
Ковид-госпиталь МГУ имени М.В.Ломоносова проработал без малого восемь недель – и показал удивительные результаты: из более четырёхсот пациентов, в том числе очень тяжёлых, специалисты этого медцентра не смогли спасти лишь четырёх, при том что в других стационарах показатель смертности колеблется на уровне 15 процентов и выше.
Более того, там разработали собственный протокол лечения, фактически перевернув общепринятое представление о том, как надо поднимать на ноги тех, кто заразился коронавирусом.
Антибиотики против ковида бесполезны.
– Симон Теймуразович, главный вопрос: почему сейчас, после того локдауна, который мы пережили весной, в начале пандемии, сейчас, когда вроде бы уже разобрались более-менее с этой «уханьской заразой», мы наблюдаем и рост заболеваемости, и повышенный страх в обществе. «Вторая волна» – так говорят в народе.
– Прежде всего давайте смотреть на ситуацию здраво и объективно. Да, мы действительно видим, что в последнее время идёт прирост количества людей с положительными результатами тестов на коронавирус. Причин тому несколько. В первую очередь значительно выросли как число, так и чувствительность ПЦР-тестирования. Во-вторых, конечно же, увеличивается и количество пациентов с COVID-19. Но, полагаю, тут очень важно подчеркнуть, что положительный тест вовсе не означает, что человек болен, а лишь свидетельствует о том, что у него в верхних дыхательных путях при ПЦР-исследовании выявляется РНК коронавируса. Вообще-то если у каждого из нас досконально изучить микрофлору дыхательных путей, то можно обнаружить немало условно-патогенных микроорганизмов, при определённых условиях способных вызывать серьёзные инфекционные заболевания. В случае с коронавирусом важно понимать, заразны ли люди с положительным результатом ПЦР-теста или нет. Я думаю, что многие из них могут быть безопасны для окружающих, но однозначного ответа на сегодняшний день пока ещё нет. Но точно известно, что далеко не все из них больны или заболеют COVID-19.
– Но с экранов ТВ нагнетают, повсеместно ужесточают ограничительные меры. Народ ломанулся в аптеки, сметает антибиотики.
– Ну вот в тысячный раз повторю: использовать антибиотики для лечения COVID-19 совершенно неверно. Во-первых, они никаким образом не действуют на коронавирус и при неосложнённом течении болезни не нужны. В редких случаях мы назначаем антибиотики пациентам высокого риска – в целях профилактики, повторю: исключительно профилактики возможного присоединения бактериальной инфекции. Это больные с тяжёлым сахарным диабетом, с серьёзными заболеваниями лёгких, онкологические больные с выраженным снижением иммунитета на фоне рака или химиотерапии. Либо они используются в случаях подтверждённых бактериальных осложнений на фоне коронавирусной инфекции.
Симон Мацкеплишвили – доктор медицинских наук, профессор, заместитель директора по научной работе Медицинского научно-образовательного центра МГУ. Фото предоставлено Царьграду С. Мацкеплишвили
– Подождите, только ведь и врачи лечат так, и люди лечатся сами.
– Могу лишь констатировать, что вне зависимости от того, имеет ли пациент высокий риск вторичных инфекционных осложнений или уже развившуюся вирусно-бактериальную пневмонию, схемы антибактериальной терапии, которые используются и самими пациентами, и многими моими коллегами, абсолютно, я бы даже сказал, катастрофически неправильные. Создаётся впечатление, что мы впервые имеем дело с антибиотиками и не знаем самых элементарных принципов их применения. Доходит до того, что некоторые пациенты, вроде вполне сознательные и образованные люди, жалуются, что уже целую неделю принимают два или даже три мощных антибиотика, а температура почему-то не снижается. Удивительно, что назначаются антибиотики широкого спектра действия, причём сразу по несколько препаратов и в нерациональных комбинациях, изобретаются схемы, которые мы практически никогда не использовали. У меня создаётся впечатление, что как будто вслепую выбираются либо те антибиотики, которые для удобства можно принимать внутрь в виде таблеток (например, ставший знаменитым, но оставшийся бесполезным азитромицин), либо имеющие минимальные побочные эффекты (тот же цефтриаксон), которые можно вводить внутримышечно.
– И ваше мнение насчёт этого?
Я категорически не согласен ни с первым, ни со вторым вариантом. Во-первых, это, действительно, привело к дефициту антибиотиков в аптеках, хотя формально они являются рецептурными препаратами. Но гораздо более значительная опасность кроется в другом: в мире и так, ещё до возникновения пандемии COVID-19, существовала крайне серьёзная проблема в виде нечувствительности микробов к уже существующим антибиотикам. А разработка новых эффективных препаратов очень и очень затруднительна, поскольку уже на этапе исследования их антибактериальной активности в научных лабораториях микроорганизмы успевают приспособиться и прекрасно чувствуют себя в условиях концентраций, в тысячи раз превышающих лечебные.
– Вы хотите сказать, что сегодня мы видим ещё «цветочки», а «ягодки» окажутся куда страшнее?
– Я хочу сказать, что вот эта надвигающаяся пандемия антибиотикорезистентности (сопротивления антибиотикам. – Ред.), которая станет абсолютной реальностью через полтора-два года, и будет реальной проблемой: микробы ведь никуда не денутся, а чувствительных к тому же азитромицину, с которого всё начиналось, уже не будет. И это гораздо серьёзнее коронавирусной или любой другой инфекции.
– Так какой вывод?
– Во-первых, антибиотиками не лечат вирусные заболевания, во-вторых, принимать два или три антибиотика в профилактических целях здоровому человеку – это антинаучно. Даже если у пациента развивается бактериальная инфекция, мы начинаем лечение с одного антибиотика – в соответствии с клинической ситуацией или чувствительностью микроорганизмов. А эти, не побоюсь слова, безумные комбинации (причём в невиданных ранее дозах, такими количествами не лечат даже больных!) мне совершенно непонятны. Поэтому мой совет: перестаньте без оснований на то принимать антибиотики! Удивительно и то, что многие «продвинутые» граждане боятся покупать мясную продукцию с каким-то мизерным количеством антибиотиков, но при этом бегут в аптеки и сами уничтожают своё здоровье.
. как и противовирусные препараты
– Насколько я знаю, в своей клинике вы отказались даже от противовирусных препаратов. Это так?
– Так. Когда всё только начиналось и наша клиника перепрофилировалась, чтобы вступить в борьбу с коронавирусной инфекцией в качестве ковид-госпиталя, мы проанализировали всю имевшуюся на тот момент информацию (а я вам честно скажу: с тех пор ничего особенно не поменялось) и пришли к очень важным выводам, на основании которых и построили схему лечения. И поняли, что на тот момент в мире не было ни одного препарата с подтверждённой противовирусной активностью в отношении вируса SARS-CoV-2 (того, что вызывает COVID-19).
– Почему же? Назывались в прессе разные препараты, люди в белых халатах рассказывали о схемах лечения и так далее.
– Они и сейчас рассказывают. Но только мы исходили из того, что никакого настоящего подтверждения их эффективности не было. Кроме того, большинство из предлагаемых препаратов имеют довольно высокую токсичность. Они влияют на печень, сердце, другие органы и системы, что часто исключает назначение многих других, действительно необходимых лекарств.
– Да, но практиковали и, между прочим, практикуют и сейчас, нет?
– Это так, но согласитесь: ведь мы почти никогда не лечим ОРВИ противовирусными препаратами, как, впрочем, и корь, краснуху и даже вирусный энцефалит. Вообще-то наши возможности борьбы с вирусными инфекциями довольно ограниченны. Да, мы научились лечить больных с ВИЧ-инфекцией, тяжёлыми формами герпетической инфекции, гепатитом С, ещё несколькими заболеваниями. Но создание лекарств от этих заболеваний заняло не годы, а десятилетия. С вирусами справиться сложно, они ведь, в отличие от бактерий, большую часть времени находятся внутри клеток, и попасть туда, не навредив самой клетке, довольно непросто. Возвращаясь к ковиду – многие просто зациклились на поисках способов борьбы с вирусом. Чтобы не терять времени (или чтобы «обогнать» конкурентов), в качестве потенциальных противовирусных препаратов были испробованы и использованы (и до сих пор используются) практически все препараты, которые когда-либо применялись для лечения заболеваний, вызываемых РНК-вирусами. Начали с лекарств, которыми мы лечим заболевание, вызванное вирусом иммунодефицита человека, практически сразу показавшими полное отсутствие какой-либо эффективности при большом количестве побочных эффектов и межлекарственных взаимодействий, затрудняющих применение многих других видов терапии.
Возможности медицины в борьбе с вирусными инфекциями ограниченны. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– Я читал (и сам слышал от медиков), что применялись и лекарства от гриппа.
– Верно. Потом вспомнили про препараты против вируса гриппа, в частности ингибиторы нейраминидазы, которые использовались и используются до их пор, но и они продемонстрировали полное отсутствие эффекта в отношении вируса SARS-CoV-2. Но широко применяются до сих пор. Непонятно зачем. Возможно, из-за ложного впечатления, что раз мы не можем уничтожить вирус, то мы не можем вылечить пациента. Многие так думают и до сих пор. Мы же в нашем подходе сконцентрировались на лечении самого заболевания – COVID-19.
Проблема не в злобном ковиде, а в нашем иммунитете
– В общем, вы решили идти другим путём, так?
– Именно. Мы посчитали, что противовирусная терапия не нужна, и сосредоточились на лечении самого заболевания COVID-19, не «трогая» вирус. И у нас получилось. Поэтому и сейчас, продолжая лечить большое количество пациентов с COVID, я первым делом отменяю любую назначенную им противовирусную терапию и практически никогда не использую антибиотики.
– Вот так взяли – и стали изобретать что-то своё?
– На самом деле мы не изобретали велосипед – многое ведь было известно давно, просто почему-то все решили об этом забыть. А мы просто проанализировали имеющиеся данные. Мы ведь медицинский центр ведущего университета нашей страны, да и мира, настоящая университетская клиника, научный центр (а не больница для сотрудников МГУ, как некоторые полагают). Поэтому мы изучили накопленный к тому времени мировой опыт, провели собственные исследования (и продолжаем эту работу) и пришли к нескольким ключевым выводам, на которых и построили наш подход к лечению. Например, уже тогда было ясно, что COVID-19 – это не болезнь лёгких или органов дыхания, а системное воспалительное заболевание, в развитии которого большая роль отводится нарушению работы иммунитета.
– Как это так? У кого ни спроси, все уверены, что ковид – это как раз связано с лёгкими.
– Я имею в виду, что большинство тяжёлых случаев COVID-19 связаны не с какой-то особой агрессивностью коронавируса, а с тем, что иммунная система, не распознав «обидчика», чрезмерно активируется и начинает атаковать всё подряд, даже здоровые клетки и ткани – лёгкие, сердечно-сосудистую систему, почки и так далее.
В университетском медцентре прежде всего проанализировали все имевшиеся на момент начала пандемии данные. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– Но ведь каждая невиданная прежде инфекция должна, напротив, «возбуждать» иммунную систему?
– И да и нет. В нашем геноме можно найти информацию о многих перенесённых не только непосредственно нами, но и нашими предками инфекционных заболеваниях, равно как и получить ответы на важные вопросы о нашей восприимчивости или, наоборот, невосприимчивости к инфекциям. Если вспомнить пандемии чумы, оспы, холеры – умирали же не все. Выживали люди с определёнными свойствами иммунитета, как врождённого, так и приобретённого, и эта особенность закреплялась в последующих поколениях. И сейчас нередко я сталкиваюсь с ситуацией, когда, скажем, болеет вся семья, кроме одного человека, или, наоборот, один болеет, а остальные – нет. Хотя вместе живут, едят, дышат. Такие вот загадки иммунной системы. А встречи с вирусами, в частности с ретровирусами (к которым относится и ВИЧ), оставляли настоящие «записи» в наших генах, которые мы сегодня можем прочитать.
– Злобный вирус?
Как раз-таки это не проблема «злобного вируса», а проблема нашего избыточного иммунного ответа. Приведу пример – онкологические пациенты с выраженным ослаблением иммунитета вследствие как самого заболевания, так и проводимой химиотерапии крайне редко имеют тяжёлое течение COVID-19. Да, у них высока вероятность вторичных бактериальных осложнений, у них чаще страдают почки и другие органы, но гиперактивация иммунитета с развитием её наиболее грозного проявления – «цитокинового шторма» – практически не наблюдается. То есть ослабленная иммунная система вступает в борьбу с вирусом и уничтожает его, а бороться с собственным организмом уже не хватает сил. Такой парадокс.
– Да, странная история.
– Но из этого следует важное заключение: не нужно пытаться стимулировать иммунную систему. Улучшить врождённый, то есть неспецифический иммунитет обычными и доступными большинству людей способами просто невозможно, а целенаправленная его активация при лечении вышеупомянутых злокачественных новообразований может сопровождаться серьёзными осложнениями, крайне напоминающими то, что мы видим у больных с COVID-19.
Как лечить воспаление без противовоспалительных препаратов? Никак!
– За что вас тогда критиковали?
– Во-первых, за то, что нами был разработан собственный протокол лечения, входящий в противоречие с принятыми на то время подходами к лечению COVID-19. За то, что мы указывали на серьёзнейшие, с нашей точки зрения, ошибки в лечении этого заболевания, допущенные как в нашей стране, так и во всём мире. Мы их уже обсуждали – это и антибиотики, это и противовирусная терапия, которая входила и входит во многие протоколы лечения. Это и практически отсутствие противовоспалительной терапии, которая до сих пор не назначается пациентам со средней тяжестью заболевания. Подумайте, как можно лечить системное воспалительное заболевание без противовоспалительных препаратов? Те же антикоагулянты, которые, кстати, именно мы первыми назначали всем больным без исключения, действуют только при совместном применении с противовоспалительными средствами.
– Ваше мнение: чем объяснить большое количество госпитализированных пациентов, перегруженные больницы, невероятно уставший медперсонал, огромные затраты и нехватку некоторых препаратов?
– Полагаю, это вызвано именно тем, что люди, заболев COVID-19, начинают принимать назначаемые им либо малоэффективные (и плохо переносимые) противовирусные препараты, либо совершенно неэффективные при COVID-19 антибиотики (часто сразу два или даже три препарата), либо непонятно зачем используемые витамины и микроэлементы и так далее. Неудивительно, что у некоторых из них болезнь прогрессирует, а ухудшение состояния требует госпитализации.
Антикоагулянты, которые врачи в клинике МГУ назначали всем больным без исключения, действуют только при совместном применении с противовоспалительными средствами. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– И вы действовали, исходя из собственных выводов, верно?
Верно. И ответ на вопрос, как можно лечить воспалительное заболевание без противовоспалительных средств, был очевиден – никак. И мы назначали либо давно известный и всё чаще вспоминаемый колхицин, либо глюкокортикоидные гормоны и были, к слову, одними из первых, кто их использовал. Не представляете, сколько мы наслушались по поводу использования гормонов при инфекционном заболевании… А сейчас они на первом месте в тяжёлых случаях. А ещё мы активно использовали нестероидные противовоспалительные препараты, и это в то время, как во всём мире был запрет на их применение. Причём запрет абсолютно необоснованный, но приведший к тому, что многие пациенты не получали полноценного лечения: на дому не разрешали принимать противовоспалительные препараты.
– Симон Теймуразович, а если сейчас вот немного науки добавить в нашу беседу. Какие ещё выводы вы сделали о самой инфекции?
– Это важный вопрос. Если вспомнить, что коронавирус попадает в клетку через связывание с определённым белком (АПФ-2), который мне как кардиологу близок и понятен и который, помимо дыхательной системы, расположен на поверхности множества других органов и тканей, то многие проявления и последствия COVID-19 становятся предсказуемыми и, следовательно, предотвращаемыми. Например, взаимодействие вируса с АПФ-2 приводит к снижению активности этого очень важного для нас фермента. Но он ведь находится на человеческих клетках не в ожидании коронавируса, а выполняет крайне важную биологическую функцию, которая при COVID-19 значительно страдает. Так вот, одним из последствий угнетения АПФ-2 является выраженный фиброз лёгочной ткани, другим – резкое снижение концентрации калия в крови, что очень опасно (риск тяжелейших, в том числе смертельных аритмий). Поэтому мы использовали препараты, которые блокировали эти негативные механизмы, что проявлялось не только в более быстром выздоровлении, но и в значительно менее выраженном остаточном фиброзе лёгких, а также и в нормализации уровня калия в крови. Вот и всё.
«Обвиняли в том, что чуть ли не трупы по ночам вывозим. А мы тяжёлых на ноги поднимали»
– Принято полагать, что если человек попадает на ИВЛ, в 60-70 процентах случаев он не выживает, а в вашей клинике процент был меньше 15. Как так?
– Я вам больше скажу: некоторые приводят данные о 80-90-процентной смертности на ИВЛ. Мне это удивительно. Нужно сказать, что тяжёлая дыхательная недостаточность, особенно вследствие острого респираторного дистресс-синдрома и цитокинового шторма, – это очень тяжёлое состояние со средней летальностью во всём мире от 20 до 30-35 процентов. Но искусственная вентиляция лёгких – это метод спасения именно таких тяжёлых больных. Она, конечно же, не способна справиться с системной воспалительной реакцией или цитокиновым штормом – ИВЛ на некоторое время заменяет функцию лёгких, давая организму время и силы справиться с болезнью.
– В чём отличие вашего подхода?
– Мы активно лечили пациентов в терапевтических инфекционных отделениях, чтобы не допустить осложнений в виде выраженной дыхательной недостаточности. Поэтому у нас в клинике было относительно небольшое количество больных, которым потребовалась искусственная вентиляция лёгких (а не потому, что пациенты изначально были не самыми тяжёлыми). Некоторые, однако, проводили на ИВЛ по несколько недель. Но тем менее очень низкая смертность в 13,3 процента вызывала удивление наших коллег.
Скорые свозили в медцентр ковид-больных со всего мегаполиса. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– А я помню, вас обвиняли, что вы чуть ли не трупы ночами вывозите – как раз из-за низких показателей смертности.
– Да, было и такое. Говорили ещё, что мы специально «отбираем» лёгких пациентов и нам, соответственно, проще.
– Это не так?
Нет, разумеется. Существует документ – приказ департамента здравоохранения Москвы об утверждении схемы маршрутизации пациентов с COVID-19, в соответствии с которым был определён только один способ госпитализации больных в нашу клинику – через единую диспетчерскую службу скорой медицинской помощи Москвы. Более того, в этом же приказе указано, что в федеральные медицинские центры, включая наш, должны госпитализироваться только тяжёлые пациенты. Поверьте, врачи скорой соблюдали эти правила неукоснительно. Более того, к нам привозили пациентов, которые прямо с колёс направлялись в отделение реанимации. Но зато всех остальных мы старались лечить так, чтобы потребности в интенсивной терапии и ИВЛ не возникало.
– Но всё равно ведь в реанимацию попадали и у вас?
– Да, бесспорно. Только их лечением занимались не только реаниматологи, а мы все вместе. Каждый день, вне зависимости от того, был он рабочим, выходным или праздничным (например, 1 или 9 Мая), ровно в 12 часов собирался междисциплинарный консилиум, на котором мы разбирали каждого тяжёлого пациента. Мне выпала огромная ответственность руководить его работой.
– Тем не менее смерти у вас тоже в клинике были.
– Были. Четыре – скончались трое мужчин и одна женщина, это были возрастные пациенты, поступившие в крайне тяжёлом состоянии, к тому же со многими сопутствующими заболеваниями.
Врачи чаще заражаются в «зелёной» зоне или вне больниц
– С самого начала пандемии, когда я общался с вашими коллегами, они говорили, что у коронавируса на самом деле не такая уж и высокая контагиозность.
– Да, а через некоторое время эти данные стали меняться. Так вот теперь, если анализировать, какая реальная скорость распространения? Какова опасность заболеть у тех, кто контактирует (ваши врачи ведь тоже заражались) с инфицированными?
– Действительно, наши врачи тоже болели, к счастью, все живы и здоровы. Интересно, что в ковид-госпиталях чаще заражался персонал не в «красной зоне», а в «зелёной». А также довольно часто это происходило вообще вне медучреждений. Конечно же, работа в условиях высокой вирусной нагрузки – как, например, в случае сотрудников отделений реанимации или эндоскопии – подразумевает гораздо большую вероятность заразиться по причине активного выделения вируса при интубации трахеи, бронхоскопии, санации дыхательных путей.
– То есть разговоры о «зверствах» ковида преувеличены, мягко говоря?
Ну нельзя сказать, что он какой-то безумно контагиозный. Вот это репродуктивное число для кори равно 16: если один заражённый корью зайдёт, условно говоря, в вагон метро, то, наверное, от него подхватят инфекцию большинство пассажиров. А COVID-19 – несколько человек. Хотя репродуктивное число коронавируса меняется в зависимости от поведения людей и того, как они защищаются от инфекции (это касается и тех, кто болеет, и тех, кто здоров).
– Как он вообще распространяется?
– Через вдыхание маленьких аэрозольных капелек, содержащих вирусные частицы, которые выделяются при разговоре, чихании, кашле. Через руки – тоже теоретически возможно, но для этого человек должен чихнуть себе в ладонь, после чего сразу взяться за ручку двери, а после него за эту же ручку должен сразу схватиться другой человек, потом почесать нос или буквально облизнуть себе ладонь. А через кожу вирус не передаётся.
Для одних – праздник и салют в честь Дня Победы, для других – дежурство в «красной зоне» с небольшими передышками. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– Погодите, вот сообщалось, помнится, что он якобы может сохраняться на поверхностях невероятное количество часов.
– Ещё раз: коронавирус – крайне слабый, нестойкий, уязвимый. На поверхностях он практически не выживает, разрушаясь большинством дезинфицирующих средств, ультрафиолетом и так далее. Тесты определяют РНК вируса на дверной ручке дольше, чем он сохраняет на ней свою заразность.
Общество охватило «коронасумасшествие»
– Почему же угроза такая?
– Во-первых, его много. И проблема в том числе в наплевательском отношении к себе и к окружающим. Вообще-то, когда я учился, нам рассказывали, что больные туберкулёзом, из вредности или чего-то ещё, специально плевались в общественных местах. Совсем недавно некоторые ВИЧ-инфицированные пациенты подбрасывали инфицированные иголки в кресла кинотеатров, чтобы их не было видно в темноте кинозала. Я сейчас имею в виду особое изменение психики заболевших. Не хочу сравнивать коронавирусную инфекцию с этими случаями, но вот, пожалуйста, пример из практики. Мне один пациент, уже идентифицированный как носитель COVID-19, объявляет, что он съездил на КТ. Я спрашиваю: как же так, ты же заразный, там люди, которые могут заболеть, да и температуру на входе измеряют! А он отвечает: да нет, я, говорит, заранее выпил жаропонижающее, чтобы никто не догадался, а мне, мол, было интересно узнать, что со мной.
– Свинство.
– Скорее, кризис какой-то в обществе. То же самое, когда вызывают врачей, не предупреждая о своём заболевании, не заботясь, что они могут заразиться. Объяснение простое: ну они же медики, это их работа.
Один инфицированный коронавирусом сейчас способен заразить двух здоровых. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– И тем не менее COVID-19 не настолько заразен?
На данный момент репродуктивное число у него чуть более двух: один инфицированный способен заразить не менее двух здоровых. У кори, как я говорил, репродуктивное число составляет 15-16, у краснухи – 10, у гриппа – 2-2,5.
– Ладно, ваш совет, как не заразиться? Маски, допустим, нужны?
– Ношение масок – в первую очередь это касается больных. Остальным носить их надо «по-умному»: детям до шести лет они противопоказаны, не рекомендованы до 12 лет, пожилым людям с серьёзными заболеваниями дыхания и сердечно-сосудистой системы – тоже с осторожностью: им и так дышать тяжело. Второе – социальное дистанцирование. Третье – гигиена рук, при этом я не вижу особой необходимости в перчатках, многим в них ещё сложнее и даже опаснее. Четвёртое – очень аккуратное отношение к еде: не стоит питаться в общественных местах, потому что никто не знает, в какую чашку вам налили кофе или кто заворачивал бутерброд.
Мутаций коронавируса уже более ста тысяч, но. паниковать не надо
– А вот прививки – спасут? Сейчас всё больше разговоров о мутациях коронавируса.
– Вакцинация на самом деле – одно из величайших достижений человечества. Но есть нюансы. Прививки от кори, краснухи и других инфекций активно используются и привели к резкому снижению заболеваемости и, что важно, смертности. Кстати, отказ от вакцинации от кори уже привёл к значительному увеличению числа заболевших во всём мире и, как следствие, небывалому росту смертности от этого, как нам пытаются доказать, «неопасного» заболевания. Что касается мутаций, мутируют абсолютно все вирусы – это заложено в их биологической природе. РНК-вирусы – сильнее и быстрее, ДНК-вирусы не так сильно. Коронавирус часто сравнивают с вирусом гриппа, который мутирует очень быстро, но мне кажется, что это сравнение неправильное, уместнее проводить параллели с вирусом кори. Коревой вирус, тоже РНК-содержащий, мутирует не меньше других, но корь, как и вакцины против неё, оставляет после себя стойкий иммунитет. Я думаю, с коронавирусом будет такая же история.
– В чём разница между вакцинами, скажем, от упомянутого гриппа и от COVID-19?
– Грипп поражает в основном органы дыхания. Очень редко он становится системным заболеванием – затрагивающим другие системы организма. А вот те же корь, краснуха – напротив, системные заболевания, они распространяются с током крови, поражают кровеносные сосуды, вызывая в том числе сыпь по всему телу.
– Что это означает?
– Почти все наши вакцины, за редким исключением, вводятся подкожно либо внутримышечно. Они приводят к образованию антител в крови. Но респираторные вирусы, к которым относится вирус гриппа, находятся и распространяются не в крови, а в клетках, выстилающих дыхательную систему! В этом и может заключаться проблема всех вакцин против возбудителей, вызывающих ОРВИ.
– В каком смысле?
Дело в том, что для противодействия вирусам, которые поражают дыхательные пути (и все слизистые оболочки), существует специфический класс антител – иммуноглобулины класса А. Это не иммуноглобулины G и M, которые сейчас все подряд определяют у себя, соревнуясь, у кого их больше. Эти антитела способны покидать сосудистое русло, то есть они выходят из крови и выделяются в составе слюны, пищеварительного сока, секрета бронхиальных желез, создавая первую линию защиты в лёгочных альвеолах и на слизистых оболочках организма, препятствующую проникновению вирусов (кстати, они в большом количестве выделяются и с материнским молоком, что довольно долго защищает новорождённых от инфекций).
– Так вакцина от COVID-19, она для чего тогда создаётся?
– Именно поэтому довольно сложно разработать вакцину против респираторных инфекций. Да, есть вакцины от гриппа, однако они предотвращают не само заболевание, а возможность развития неблагоприятных форм гриппозной инфекции. Думаю, что с вакцинами против COVID-19 получится аналогичная ситуация – они будут направлены в основном на снижение количества тяжёлых случаев и серьёзных осложнений. Возможно, чтобы в этом разобраться, было бы полезно определять и у пациентов, и у вакцинируемых испытуемых не только иммуноглобулины G и M, но и иммуноглобулины А.
Коронавирус постоянно мутирует. Но это нормально. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– И всё-таки хотелось бы услышать про мутации злосчастной «короны» поподробнее. Действительно есть новые формы?
– Не удивляйтесь: в этом смысле коронавирус ведёт себя как «нормальный» вирус – на сегодняшний день описано более 100 тысяч его генетических вариантов! Но, опять-таки, есть нюансы. Так, ни одна из мутаций пока не привела к тому, что этот вирус изменил свою антигенную презентацию для клеток иммунной системы. Прекрасный пример – уже упомянутый вирус кори, который тоже постоянно мутирует, но для нашего иммунитета он остаётся прежним.
– И что это означает?
– Поскольку для антител и лимфоцитов это один и тот же вирус, то на сегодняшний день можно утверждать, что, переболев однажды, человек имеет минимальный риск повторного заражения, конечно, при условии нормального иммунитета. В очередной раз возвращусь к кори или, например, ветряной оспе – заболеваниям, оставляющим стойкий длительный иммунитет: при значительном подавлении иммунитета существует вероятность повторного заболевания. Второе – эффективность разрабатываемых вакцин. В их создании используются совершенно разные принципы, многие совершенно уникальные, но направлены они на одно – распознавание и обезвреживание коронавируса, который «узнаваем» по его шиповидному белку. Если в результате мутации этот белок даже совсем чуть-чуть изменится, иммунная система его просто «не узнает» и не сможет нейтрализовать. Ну и, конечно, то, о чём я говорил: вакцины приводят к синтезу антител в крови, очень малая часть которых в виде иммуноглобулинов класса А попадает в лёгочные альвеолы, где, собственно, и происходит заражение человека.
Лукавые тесты и угроза от КТ
– А такое бывает, что у переболевших нет антител в принципе?
– Скажем так, есть довольно значительное количество людей, у которых была лёгочная инфекция, они покашливали, у них болела голова или пропало обоняние, немного и ненадолго повышалась температура, а ПЦР-тесты отрицательные и антител у них в крови нет. Что это? Вероятно, вирус был уничтожен неспецифическим иммунитетом до того, как включились системы «прицельного распознавания и запоминания», составляющие суть специфического или адаптивного иммунного ответа. Это значит, что такой человек может заразиться повторно, но инфекция будет протекать легко или совсем бессимптомно. Кроме того, помимо антител (или, по-другому, гуморального иммунитета) необходимо рассматривать клеточный иммунитет – Т-лимфоциты, также способные убивать вирус.
– А вот здесь поспорю с вами – насчёт повторного заражения. Есть ведь случаи повторного заражения, причём тяжелые. Я недавно писал вот про одного политика, главу региона.
– Да. Знаю, о чём говорите. Только, как он сказал, «наверное, переболел чем-то в первый раз, а уж во второй раз – точно коронавирус». Есть разница? И вот ещё что важно. Тесты крайне неспецифичны, тот же ПЦР ошибается примерно в половине случаев, часто из-за неправильного забора биоматериала. Либо наоборот, за счёт высокой чувствительности часто выявляются остатки вирусной РНК, когда пациент здоров и не заразен. А ему предъявляют положительный тест – и в карантин. Могу сказать так: если есть иммуноглобулины класса G, то болезнь прошла, вируса в организме нет и вероятность заразить кого-то минимальная, если есть вообще. А при этом ПЦР-тест может быть положительным. В мире описано всего 25 (!) случаев документированного повторного инфицирования. Всего-навсего! И это как раз исключение, подтверждающее правило.
– Да, но их, тесты-то, делают повально – как и КТ. Какое-то, простите, сумасшествие. Условно: три дня назад не было ничего у человека, а потом – бац! – есть. А ни симптомов, ни плохого самочувствия нет. Что это?
– Ничего, кроме того, что на человеке заработали денег. Как я говорил, ПЦР-тест очень чувствителен, он способен выявить даже частицу вирусной РНК, которая у коронавируса самая большая среди всех РНК-вирусов. Она просто огромная, в ней почти 30 тысяч нуклеотидов. Человек мог где-то соприкоснуться с остатками вируса или даже переболеть, а эти остатки, разрушенные, не представляющие опасности, долго выделяются. А пациенту говорят: нет, ты заразен.
– А насколько правильно, что тех, у кого положительный тест, свозят в обсерваторы, хотя, опять же, никаких признаков заболевания нет? Людей вообще-то выдёргивают из жизни.
Знаете, я вообще против тестирования. И сейчас могу сказать: если у вас есть симптомы, лечите их, а не результат своего теста. А ходить самостоятельно на анализы не рекомендую. Потому что возникает гораздо больше вопросов. Повторю: положительный тест вовсе не означает, что человек заболеет или он опасен для других. Но его действительно, как вы говорите, выдернут из жизни и закроют на две недели. И напугают, а иногда ещё и дадут неправильные препараты, включая два антибиотика. И КТ без назначения врача тоже делать не следует.
– Почему?
– Ну как же! Это же вред здоровью. КТ лёгких – это довольно большая доза облучения, примерно как 300-400 рентгеновских снимков. И ещё, пожалуй, аукнется нам – в виде роста онкозаболеваний, особенно у молодых женщин, наиболее чувствительных к радиации.
– Одна из отличительных особенностей COVID-19 – потеря обоняния и вкуса. Это так?
– Насчёт обоняния – да. А вкус зависит от обоняния: если вы закроете нос и начнёте что-то есть, то большинство вкусов не почувствуете. Дело в том, что рецептор коронавируса присутствует на многих типах клеток организма, в том числе на поддерживающих клетках, которые окружают наши обонятельные рецепторы в носу. И нарушается их функционирование. У одних обоняние восстанавливается через месяц, у других через неделю. Рецепт один: орошение полости носа солевыми растворами – взять, например, чайную ложку поваренной соли на стакан воды и промывать. Но, собственно, почти все респираторные инфекции вызывают отёк слизистой носа и тоже приводят к снижению обоняния.
Главное при появлении симптомов – просто не сходить с ума. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– Беспокоиться надо в таком случае?
– Вот точно – это не повод сходить с ума, вызывать скорую и мчаться делать КТ. Однако это симптом, свидетельствующий о том, что началась репликация вируса в организме, пока в верхних дыхательных путях, в носу, но вирус будет спускаться вниз. И надо начать лечение. И если правильно подойти к вопросу, всё будет в порядке. Пить больше жидкости, промывать нос солевым раствором, следить за температурой. Повышается – лучше терпеть. Очень высокая или тяжело переносимая – принять жаропонижающее. Знаете, 80 процентов людей переносят COVID-19 крайне легко, а кто-то не замечает вообще. Ну вспомните, когда год назад у кого-то начинался кашель, никто же не считал себя тяжело больным? С температурой 37,5 ходили на работу. И без масок. А что, от гриппа меньше шансов сильно заболеть?
– И что тогда поменялось?
– Вот именно, что ничего не поменялось. И потеря обоняния, к слову, вовсе не обязательный симптом. Важно то, что у 20 процентов болезнь будет протекать тяжело, а мы пока не знаем, как определить эти 20 процентов. Да, это возрастные пациенты, люди с хроническими заболеваниями, но и молодые могут болеть очень тяжело или даже умереть. Поэтому следить за собой и правильно лечиться с самого начала нужно всем.
Гонка за антителами просто бессмысленна
– А вот когда говорят «переболел бессимптомно» – такое бывает?
– Видите ли, в чём дело. Есть сложная грань. Симптомы бывают практически всегда, но нередко их просто не замечают – то ли небольшой кашель, то ли недомогание и слабость, температура поднялась, но человек этого не ощутил. Переболеть совсем бессимптомно нельзя. Это не бессимптомная язва желудка или диабет – вирусные заболевания всегда сопровождаются какими-либо симптомами, не всегда явно выраженными. Однако может быть такое: человек сдал тест, тест положительный, но с ним всё в порядке. В таких случаях утверждать, что это болезнь, сложно. Я думаю, это вирус, образно выражаясь, попал в организм, его встретила иммунная система, сказал ему: «Пошёл вон!» – и он пошёл туда, куда его послали. И даже антител может не быть.
– Кстати, по поводу антител. Реально ведь народ нервничает, сдав тест и получив ответ, что антител-то у него нет: «А я-то думал, что мне болезнь не страшна. Ну всё, теперь снова ходи и дрожи, как бы не подцепить».
– Вот что очевидно. Чем тяжелее болел человек, тем больше у него будет антител, поскольку активно включалась иммунная система.
Сегодня, считает эксперт, медики уже научились эффективно и безопасно лечить эту болезнь, а скоро научатся предотвращать. Фото предоставлено Царьграду С.Мацкеплишвили
– Но вот, как я уже говорил вам, наши сограждане ужасно переживают при снижении антител.
А я вам такой пример приведу – для наглядности. Если вам в метро кто-то наступил на ногу, вы через полгода его и не вспомните. А вот если пристанут с ножом и попытаются отобрать кошелёк – такое точно отложится в памяти. И вы, встретив негодяя, сразу «дадите ему в ухо». То же самое с иммунной системой. Я говорю это к тому, что число антител всегда постепенно снижается. Ничего страшного в этом нет! Но информация о них, записанная в нашей иммунной памяти, всё равно останется в специальных клетках иммунной системы, часто навсегда. И как только тот же самый вирус, бактерия или, скажем, аллерген попадёт в организм, они тут же будут распознаны, информация мгновенно передана этим клеткам памяти – и они моментально начнут размножаться и активировать защиту, в том числе синтезируя большое количество антител. Поэтому бояться снижения концентрации иммуноглобулинов не надо. Если бы в нашей крови постоянно «плавали» антитела ко всем пытающимся проникнуть в организм микроорганизмам, то кровь наша от такого количества белковых молекул была бы как густое желе.
– Ваши прогнозы?
– Для начала мой общий совет для всех: не надо паниковать, подумайте просто о том, что вы разрушаете себя этими переживаниями. По-видимому, COVID-19, помимо медицинских и демографических, оставит после себя ещё и тяжёлые социальные, экономические и, главное, психологические последствия. Но важно понимать, что сегодня мы уже научились эффективно и безопасно лечить эту болезнь, а скоро научимся её предотвращать. Прогресс, который сделала медицинская наука всего за один год, беспрецедентен и, я уверен, положительно отразится на лечении многих заболеваний.
