Без интернета и паспорта: как живут старообрядцы в Сибири
На берегах реки Енисей в Сибири сегодня проживает несколько тысяч старообрядцев. Они селятся не только в глухих скитах, но и в многолюдных селах. Одним из таких населенных пунктов является село Ярцево Енисейского района Красноярского края с населением около 2 тыс. человек.
Многие старообрядцы, живущие здесь, отказываются от паспортов, регистрации, пенсии и различных пособий. Они объясняют это господством антихриста в современной России и нежеланием связываться с государством. В их домах нет телевизоров, микроволновых печей и Wi-Fi, под запретом алкоголь и сигареты, а стиральной машиной разрешено пользоваться только с благословения наставника.
Попасть в деревню крайне сложно, да и незваным гостям здесь не очень рады. Мне удалось добраться сюда по реке вместе с экспедицией в рамках круиза на лайнере «Максим Горький 5*», который курсирует по Енисею и делает остановки в самых диких местах Сибири. Местные жители могут покинуть деревню только на лодках и изредка прилетающих сюда вертолетах.
Видеозарисовка: Как живут в селе Ярцево Енисейского района Красноярского края
Как выглядит деревня староверов
В Ярцево у меня создалось ощущение, что я попала в деревню из старого фильма. Однако все здесь перемешалось — женщины в длинных сарафанах и платках, как из русской сказки, модно одетые подростки, старые дома с ажурными окнами, «жигули», советские мотоциклы, старинные деревянные лодки, индюки, куры и огромное количество бегающих без присмотра детей. Я не увидела здесь ни одного полицейского, на всю деревню один врач, но подавляющая часть старообрядцев не признает местную медицину и отказывается пить лекарства. В центре села — четырехэтажная школа и православный храм, неподалеку от которого община староверов строит свой собор.
Большинство старообрядцев в Ярцево живут в кирпичных домах или срубах. Мирских в свои дома они не пускают. Мне удалось пообщаться с семьей староверов из семи человек, которые разрешили посмотреть, как выглядит одна из комнат в их доме и участок. Они ведут более современный образ жизни, чем старшее поколение, — мужчины не носят бороду и даже ездят на автомобиле.
«Дом мы купили сразу же, когда переехали сюда из Ангары в Иркутской области. Жизнь здесь спокойная, размеренная. Однако многие местные, наоборот, уезжают в поисках работы в другие города. Говорят, здесь раньше было много предприятий. Мы живем за счет своего хозяйства — вся семья работает на огороде. На Енисее легко поймать самую разную рыбу — щук, осетров, карасей, пелядь. Нам здесь нравится. Сейчас еще и собор строят, можно будет всем вместе молиться», — рассказал отец семейства Сергей.
В комнате, которую показала семья, — принадлежности для охоты и рыбалки, прялка и множество книг, в том числе старинных, для молитв, которые передаются из поколения в поколение. На стенах висит праздничная молитвенная одежда для служб — кафтан, азям, сарафан, платок и пляс. «Женщина после замужества должна носить такую одежду не только на молитвы, но и в обыденной жизни. Голова обязательно должна быть покрыта двумя платками», — рассказал Сергей. Он уточнил, что одежду в основном принято шить самим, но ткани иногда покупают в магазинах.
Староверы рассказали, что у большинства жителей деревни в домах есть печи и даже разрешены духовки. В каждой комнате — красный угол с иконами для молитвы, которую совершают не меньше пяти раз в день. Иконы староверов отличаются от православных — они выполнены из меди или бронзы. Телевизоров, компьютеров, микроволновых печей и другой техники здесь не найти. Однако по благословению наставника пожилые люди могут использовать стиральные машины.
Комнат, как правило, не меньше трех, ведь семьи здесь большие. Помимо дома, на каждом участке есть баня и хозяйственные постройки. Старообрядцы объяснили, что живут за счет сельского хозяйства — выращивают овощи и фрукты, разводят кур, коров, коз, поросят, пчел. Запасов хватает, чтобы пережить суровые сибирские морозы. Часть продуктов они продают, однако оплата разрешена только наличными. Кредитные карты, по их мнению, также являются изобретением антихриста.
Во дворе я поговорила с Петром, сыном Сергея. Ему 9 лет. Вот его рассказ:
— Семь лет назад мы c родителями и пятью братьями переехали в Ярцево из Ангары. Купили у местных дом из кирпича и дерева. Потом своими силами достроили его и переделали. У нас два этажа, на втором — две спальни, на первом — зал и ванная комната с туалетом. Также есть кухня с печью и духовкой. Телевизора у нас нет, а интернет здесь плохой. Им разрешают крайне редко пользоваться. Если пользоваться часто, то накажут и наложат епитимью.
У нас во всех комнатах красные углы, где мы молимся перед сном и едой. Есть также специальное место для хранения книг, которые достались по наследству от предков. Обычно при пожаре в доме все спасают деньги и документы, а мы — иконы и книги. Документы для нас не важны.
Родители занимаются сельским хозяйством. У нас три коровы, 11 гусей, петух и две курицы. За домом большой огород, где мы с братьями помогаем родителям после школы. Братья также делают посуду из дерева, а мама шьет нам одежду и плетет обереги. Они у нас являются обязательными, так же как и крест.
Сейчас община строит собор, но, мне кажется, места там для всех маловато. Но в основном мы все равно молимся дома. Когда вырасту, думаю, тоже построю свой дом. У нас, кстати, чтобы получить благословение на женитьбу, нужно обязательно построить или купить свой дом. Уезжать из Ярцево я не хочу, уже привык и завел много хороших друзей. Хотя все больше семей покидают деревню в поисках работы. Когда вырасту, хочу стать дальнобойщиком и путешествовать по России.
Староверы в скитах
Староверы-отшельники, которые выбирают более строгий уклад жизни, селятся в скитах, ближе к тайге. Их жилища представляют собой небольшие срубы или избы из деревянных досок. Здесь есть лежанка без подушки, стол, стул, книги и красный угол с иконами. Большую часть времени в скитах старообрядцы проводят в молитве. Распорядок строже, чем в монастыре. В некоторых из таких поселений есть тайные выходы на случай гонений, а в домах скрыты чердаки на случай «раскулачиваний».
Все скиты закрыты для посещения посторонних. Считается, что некоторые кельи на берегах Енисея объединяют подземные ходы. Связь с миром у скитских староверов происходит через благодетелей. Весной они доставляют отшельникам необходимые продукты питания — рис, пшеницу, соль и сахар.
Особенности быта
Самым главным отличием в быту старообрядцев является особое отношение к кухонным принадлежностям. У каждого члена семьи старовера своя собственная «христианская» — «чистая» — посуда. «Еду, выращенную на собственном огороде и купленную в магазинах, мы едим из разных тарелок. После трапезы каждый сам моет свою посуду и ставит в отдельно отведенное место в шкафу», — рассказал старовер Петя. Он уточнил, что для гостей старообрядцы держат отдельную — мирскую — утварь. При этом если из посуды поел представитель другой религии, ее считают оскверненной и «исправляют», проводя обряд освящения огнем и водой. Также к «поганой» относится вся посуда, которую не покрыли каким-либо предметом.
Представители старообрядческих течений верят в то, что в воде и продуктах, оставленных открытыми, купаются бесы. Как утверждают старообрядцы, люди, употребившие в пищу соль или воду, в которых «искупались» нечистые, обязательно заболеют. Особенно строго правило, согласно которому следует накрывать любую посуду, действует в вечернее время. Если кто-то из членов семьи нечаянно оставит ведро с водой открытым на всю ночь, то пить ее запрещено. То же самое относится и к любой пище или напитку, который оставили на тарелке или в чашке, не накрыв каким-либо предметом.
Жизнь в поселках на енисее
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Таежное село Бахта: «Счастливые люди»
Известный немецкий режиссёр Вернер Херцог снял документальный фильм «Счастливые люди» о жизни в русском таёжном селе. Съёмочная группа во главе с россиянином Дмитрием Васюковым прожила полтора года среди 300 отшельников, в основном старообрядцев. Немец верно подметил: русский человек счастлив тогда, когда он убежал от государства.
Бахта – это село в Красноярском крае, в 1400 км по Енисею от Красноярска. С начала XVII века начинает заселяться сначала беглыми русскими крепостными, потом русскими старообрядцами. Недалеко отсюда – а местность эта называется Туруханский край – отбывал ссылку Иосиф Сталин, всего в здешней тайге в ссылке и на каторге побывали свыше 100 членов различных левых партий.
Место для ссылки, и вправду, было выбрано идеально – бежать отсюда некуда, 8 месяцев в году – ледяная пустыня, до ближайшего населённого пункта 300 км, до железной дороги – больше 1 тыс. км.
(Каторжники в Туруханске, начала ХХ века)
Ощущение отшельничества, почти полной оторванности от жизни государства наложило отпечаток на здешних жителей: им нет никакого дела до того, что происходит вокруг. Даже во время Великой Отечественной отсюда не удалось набрать и треть призыва: мужики ушли в тайгу, якобы на долгую охоту, а военком из краевого центра, пару раз съездив в эту глушь впустую, бросил попытки забрить хоть кого-то для гибели на полях сражений.
Самым известным местным обитателем считается Михаил Тарковский – внук поэта Арсения Тарковского и племянник кинорежиссёра Андрея Тарковского. Он переселился сюда в 1986 году, здесь Тарковский написал цикл стихов и рассказов.
Устройство жизни в Бахте подчинено охотничьему циклу. Тарковский так описывал его:
«Начало октября уходит на заготовку рыбы и привады. Рыба идет в пищу себе и собакам, а глухарь, рябчик, тетерев – ещё и на приваду для соболя. Большую часть зимы охотник проводит на промысле, остаток – дома, в поселке. Сено, хозяйство, поездка в Красноярск – пушнину сдать, а вернётся – уже весна. Конец апреля – поездка в тайгу по насту на снегоходе, май – весновка. Вскрытия Енисея, первой рыбы и утки ждут, как праздника. В июне охотник вновь на своем участке – рубит избушку, заготавливает дрова на зиму. В июле – покос. В августе – рыбалка. В сентябре – вновь подготовка к охоте».
Съёмочная группа Вернера Херцога увидела в здешней жизни последние остатки «натуральной счастливой жизни», сегодня почти утерянной европейской цивилизацией. «Счастливые люди» – это название без всякого потаённого смысла, без всякого эзопова языка, без всяких толкований. Прямо вот так – счастливые люди. Потому что они действительно счастливые люди. Я никогда не думал, что это вообще может быть, так может себя чувствовать и жить человек в нашей стране» – пояснял сорежиссер фильма «Счастливые люди» Дмитрий Васюков.
(Писатель Михаил Тарковский в родной Бахте)
Вернер Херцога поразило царящее в старообрядческой деревне анархо-либертарианство: «Здесь нет правительства, налогов, полиции, социальных ограничений. Люди здесь живут в полной и абсолютной свободе».
Были и другие примеры, один из них – Старообрядческая республика Зуева, организованная на оккупированных немцами территориях в 1941 году. Бургомистром деревни Саскорки, расположенной в глухих лесах под Полоцком, в сентябре 1941 года был назначен пользовавшийся большим уважением среди населения старообрядец Михаил Евсеевич Зуев.
В 1930-х годах он два раза сидел в тюрьме за антисоветскую деятельность(5 и 3 года соответственно), и только в 1940 году вернулся из застенков НКВД в свою деревню. Два его сына тоже были арестованы НКВД за вооружённую борьбу против советской власти. Один сын в итоге погиб в сталинских лагерях, второму удалось в начале 1960-х уехать в Австралию.
(Вернер Херцог на съёмках фильма «Счастливые люди»)
М.Е.Зуев встречал сначала немцев с большой радостью и исполнял свои обязанности бургомистра с большим рвением, убеждая население всячески поддерживать своих освободителей. Деревня, в которой он жил, была расположена в лесной, болотистой местности, в стороне от всяких дорог, и немецкие части за всё время войны в неё ни разу не заходили. После выбора Зуева бургомистром жителями деревни, он сам ездил в Полоцк оформить своё назначение.
Так мирно и довольно спокойно жили около 3 тысяч старообрядцев до ноября 1941 года, пока осенью к ним в деревню не явилась группа людей, состоящая из 7 вооружённых человек. Группа эта объявила Зуеву, что они партизаны и что деревня обязана их содержать. Среди этих людей Зуев узнал одного жителя Полоцка, который был известен, как работник НКВД, замучивший в своё время немало честных людей.
Скоро в деревню пришла новая группа вооружённых партизан и опять потребовала продовольствия. Зуев дал им его, но просил пришедших немедленно уйти. Партизаны, действительно, ушли, но явились на другой день, теперь требуя лошадей. Зуев вывел команду молодых старообрядцев с винтовками и прогнал их. На ночь он предусмотрительно выставил караулы и не пожалел об этом. Партизаны на этот раз явились в бОльшем числе, но, встреченные огнём, вынуждены были отступить.
В это время и в соседних, наиболее глухих и далёких деревнях, начали образовываться небольшие партизанские отряды, состоявшие из остатков истребительных отрядов, окруженцев, местных деревенских коммунистов – возглавляемые работниками НКВД.
Михаил Евсеевич вынужден был организовать в своей и двух соседних деревнях отряды самозащиты, придал им военный характер, вооружил винтовками, отнятыми у партизан. Ночами они выставляли караулы, и, в случае тревоги, быстро собирались у угрожаемого пункта, отбивая нападения партизан. Так продолжалось до конца декабря 1941 года. За это время у жителей республики было 15 стычек с партизанами.
Так бы и отсиживался Зуев в своей деревне, если бы боеприпасы не пришли к концу, что вынудило его в 20-х числах декабря 1941 года обратиться за помощью к полоцкому коменданту. Тот выслушал Зуева и ответил, что сам он не может решить этот вопрос и должен посоветоваться с начальством, почему и просит Зуева придти к нему ещё раз через неделю.
(Жители Бухты сплавляют брёвна)
К весне 1942 года Зуеву удалось ещё купить у венгерских вспомогательных частей 4 русских пулемёта.
Дисциплина в его отрядах была железная. За малые проступки провинившихся сурово наказывали и сажали в погреб на хлеб и на воду, а также пороли; за большие — расстреливали. Приговор по крупным делам вело собрание старообрядцев, состоявшее из старцев и уважаемых людей. Расстрельный приговор должны были вынести 2/3 состава вече.
(Михаил Тарковский спускает к воде долблёнку)
Несколько раз в течение зимы 1942-1943 годов ему удалось отбить нападения крупных партизанских отрядов и спасти от грабежа не только свою деревню, но и две соседних. Партизаны стали обходить район Зуева.
В мае 1942 года впервые в его деревню явился эстонский отряд полиции. Начальник отряда заявил Зуеву, что они ищут партизан и поэтому должны будут некоторое время прожить в его деревне. Зуев ответил эстонскому офицеру, что никаких партизан в районе нет.
А следовательно, и полиции здесь делать нечего. Пока дело ограничивалось словами, эстонец настаивал, но как только к дому подошел собственный отряд Зуева и Михаил Евсеевич решительно заявил, что применит силу, в случае, если полиция не уйдет – эстонцы подчинились и ушли.
Немецкий комендант Полоцка полковник фон Никиш, к которому Зуев на другой день явился с рапортом о происшедшем, просил Зуева взять рапорт обратно, обещая, что если СС, которому подчинялись полицейские отряды, предъявит претензию, то он, комендант, постарается дело уладить. Комендант всё больше начинал ценить Зуева, тем более что последний регулярно снабжал Полоцк дровами, сеном, молоком и дичью. В районе, которым управлял Зуев, царило полное спокойствие, и никаких хлопот он немцам не доставлял.
Партизаны, услышав о столкновении Зуева с эстонскими карателями, предложили ему помощь, но он категорически отказался.
Комендант Полоцка прислал к Зуеву офицера, предлагая ему приехать в Полоцк для переговоров. Зуев и на это предложение не согласился. Он заявил, что готов платить немцам установленный продовольственный налог, если они оставят в покое его район, и не будут вмешиваться в его дела. Немцы быстро согласились и к Зуеву больше не заглядывали.
Когда немцы оставили Полоцк, Зуев со своими людьми ушёл на Запад.
Все плакали, покидая родные места. На 4 подводах везли старинные книги. Через несколько часов их догнал комендант Полоцка, отступавший со своей комендатурой. Уйдя из окруженного Полоцка, они решили пробиваться к Зуеву, рассчитывая вместе с ним, хорошо знающим лес, выйти из окружения. После почти месячного похода Зуев вывел всех сначала в Польшу, а затем в Восточную Пруссию. Вместе с Зуевым ушло около 2 тысяч старообрядцев.
Пробыв некоторое время в Германии, Зуев отправился к Власову и, в конце концов, попал во 2-ю дивизию РОА.
Точно не известно, как закончилась судьба Михаила Евсеевича. По одним данным, он уехал из Франции в 1949-м году в Бразилию. По другим, сдался в апреле 1945-го англичанам, и после этого его след теряется.
Около 200 старообрядцев попали в зону советской эвакуации, были вывезены в СССР и получили сроки от 5 до 25 лет ГУЛАГа (вышли по амнистии в 1955-56 гг.).
Ещё около 1000 человек в 1946 году из Гамбурга уехали в Южную Америку. Треть из них затем при поддержке министра юстиции Роберта Кеннеди в 1960-м году уехали в Нью-Джерси.
Новости Барнаула
Опросы
Спецпроекты
Прямой эфир
«Бог знает почему»: очерк человека, который променял Барнаул на таежное северное село Бахта
Журнал «Русский мир» опубликовал очерк журналиста и поэтессы Татьяны Баймундузовой. В мае 2012 года Татьяна уехала из Барнаула на север Красноярского края в таежное село Бахта. Как встретил горожанку суровый край, где люди живут совершенно по-другому?
Я вам пишу, воспользовавшись временным затишьем бурана и внезапным появлением в нашем Приполярье Интернета. Неделю у нас держалось минус 46. Я хожу по избе в валенках – дом страшно продуло… К счастью, утром дали свет – нашу фазу вчера отрубило…
Спутник, того и гляди, сойдет с орбиты. Тоненькая нить, связывающая нас с Большой землей, оборвется, и до моих городских друзей не дойдет рассказ о том, как я учусь жить без воды, тепла, нормального электричества, сотовой связи, фитнес-клуба и кофе-машины. Я, в недавнем прошлом главный редактор информационной службы крупного радиохолдинга, живу без радио и микрофона, без телевидения, прессы и сетевых ресурсов. Спутниковый Интернет за бешеные деньги здесь годится разве что для почтовой связи, чем уже необыкновенно ценен.
Надежда на спутник живет до 14.00: в это время в Бахте вырубают один дизель и переходят на другой. Сеть «рухнет», а потому я изо всех сил стучу по клавиатуре пальцами, ставшими непослушными от холодной воды. Да еще правая ладонь обожжена паром – накануне я проверила, не растопился ли лед на печи, а потом тихо скулила от боли полночи. «Наверное, подруги оценят мое «геройство», – успокаиваю я себя. И надеюсь на их ответы – одолевает голод по весточкам от друзей, оставшихся там, где навыки к обстоятельным письмам утеряны в угоду жалкому чириканью в соцсетях. Попытка загрузить соцсети в Бахте грозит нервным срывом, а потому они не пользуются спросом. Зато особым спросом здесь, на слиянии полноводного Енисея с Бахтой-рекой, пользуется… вода.
Живая вода
На «снежике» ездили за водой на Бахту. Я научилась управляться с «Викингом», правда, слегка обморозилась. Привезли несколько ледяных глыб в бочку, ждем, пока растают… Льдины – торосы с реки, вода – из проруби…
Первый этап осмысления иной жизни уже пройден, летние истерики позади, зимние остужены. Я рассчитываю, что по этим зарисовкам станет понятно, что значит по-настоящему ценить воду. Дураку ясно, что вода – нужна, но при этом мы, общество потребления, рассматриваем ее только как естественный ресурс для жизнедеятельности. Лишь в исключительных случаях вода становится поводом для переосмысления ценностей.
Вода, а вернее, ее отсутствие помогло мне… ожить. То есть перейти из привычки существовать в нормальную, Богом данную жизнь.
Механизм чудесного действия отсутствия воды прост: процесс ее «добычи» в нашем селе происходит трудоемко и медленно. Жизнь будто растягивается, и ты учишься видеть ее и осязать – нет другого выхода, ведь минуты быстрее не побегут. Пока ты связываешь все звенья по обеспечению семьи водой, есть время подумать обо всем без суеты…
«Почему в XXI веке нужно жить как в начале XIX?!» – гневается моя подруга в письме. Она пытается меня поддержать и дать понять моему мужу, что «нужно что-то делать!». «Да какой там XIX, это же Средневековье!» – разрываюсь я между счастьем оживания и несчастьем выживания. Муж тоже пытается меня поддержать. Он говорит: «Ермак осваивал Сибирь…» – «У Ермака не было жены», – вздыхаю я. «Значит, ему было тяжелее. Никто его не ждал за Уральским хребтом, никто не грел».
Модернизация смирения
Летний вариант «добывания» воды в Бахте легче. Худо-бедно работает единственная на всю деревню скважина от ЖКХ, да и реки открыты. Существует летний водопровод – центральная труба, к которой у некоторых самодеятельно присоединены шланги. Правда, и летом изнеженной горожанке трудно смириться с тем, что вода из скважины мутная, с взвесью глины и песка. Ее приходится отстаивать, укрывая от света, иначе она мигом зацветает. К тому же ее дают ограниченно по часам, а в воскресенье не дают вовсе: ЖКХ отдыхает. Водяные фильтры здесь забиваются за несколько дней, а новых взять негде.
Реки – не лучшая альтернатива, особенно в начале лета, когда идет паводковая вода. Питьевую в магазины не завозят – нет желающих покупать. Платить за воду, да еще втридорога, с «северной надбавкой», – в водном крае дико. Большинство жителей другой воды не знают и претензий к ней не имеют.
Зимняя вода дается гораздо труднее, но зато она чище и хорошо хранится. Водопровод перемерзает до июня, поэтому приходится возить воду с реки – в основном с Бахты, считающейся экологически чистой.
Редкая женщина в Бахте сама ездит на снегоходе – требуется физическая сила. А потому без мужчины не обойтись. Порой складываются экстремальные ситуации. Так, в середине нынешнего декабря Богучанская ГЭС преподнесла жителям поселков неприятный сюрприз: спустила воду в Енисей, выдавив уже устоявшийся лед по берегам и затопив наезженные дороги. Путь к реке Бахте, как правило, лежит по краю Енисея. Наш снегоход, рискнув «перепрыгнуть» через образовавшийся провал, сел задом, утопив прицепленные сани с бочкой драгоценной воды. Надо сказать, кроме меня, никто не огорчился: для местных мужиков это житейские мелочи. Они тут же примчались на выручку, и вода наконец «приехала» домой.
Так что мужчина, желательно муж, – большое счастье для северной женщины. Ни о каком феминизме тут не помышляют, да и слов таких не знают. Если же своего мужика нет – а в Бахте около 20 вдов, – то приходится рассчитывать на помощь соседа. Так принято. В семьях, где осенью мужчины уходят на промысел в тайгу, женам и детям оставляют воды впрок – по 7-8 бочек, – до вылазки домой к Новому году. Потом – новая заправка и опять – на охоту. Одиноким женщинам помогают те, кто остается в деревне. Взаимовыручка в селе крепка. Иначе не выжить.
Отчаянные домохозяйки в Бахте
…Я стою на морозильной камере и смотрю на некую замысловатую конструкцию сверху вниз, держа в вытянутой руке шланг от насоса, закинутый в столитровый бак под потолком. Из бака спускается другой шланг, который, в свою очередь, подсоединен к стиральной машине, оказавшейся здесь по воле добрых и наивных людей и терзавшей мое воображение с момента нашего приезда. Электронасос качает воду из бочки на улице и натужно ревет в открытые входные двери, через которые пролегает шланг. «Бежит?!» – кричит муж из сеней. «Мдааа…» – констатирую я происходящую фантасмагорию. Почуяв неладное, муж кричит громче: «Смотри на это философски! Ведь это даже весело!»
А я и смотрю – с высоты это действительно легче, и уже начинаю улыбаться, как вдруг с потолка на меня обрушивается ледяной душ. «Выключа-а-ай!» – ору я страшным голосом, но веселый философ меня не слышит, и вода, что дороже золота, хлещет из шланга почем зря…
Стирка в деревне – история не для слабонервных горожанок, привыкших получать идеальное белье нажатием одной кнопки. Местные женщины, знающие, почем пуд соли, дают советы.
Во-первых, учит жена охотника Анатолия Валентина, воду в стиральную машину-автомат нужно заливать вручную. «То есть как?» – удивляюсь я. «Да так, – говорит сраженная моим невежеством Валя, – через дырку для порошка! Берешь кружку, слушаешь, как машина работает. Гудит – значит, воды просит! Ты и льешь…» – «Но как же, – сомневаюсь я, – там же программа «интеллект»! А если я не вовремя воду подам или не долью, от неравномерной подачи машина сломается. Да и потом, она всегда гудит, как я угадаю…». – «Нормально, – заверяет реформаторша бошевского «интеллекта», – сколь работает, и ничо ей не делается!»
Во-вторых, учит жена охотника Сергея Галина, стирать сначала нужно светлое белье, а воду от него (она «почти чистая») сливать в ведро, чтобы потом снова залить в отверстие для порошка. И можно будет выстирать белье второй очереди. И программу желательно выбирать покороче.
На свою беду, я заартачилась. И мы начали налаживать самодельный мини-водопровод из соседского насоса «Малыш», шлангов и пресловутой бочки под потолком. После нескольких испытаний машина все-таки начала забирать воду самостоятельно. И… заблокировалась уже на второй стирке. Программа «интеллект» распознала воду с примесями глины, песка и прочим микромусором – соринки попали в фильтр при правильной подаче. Нужно было заливать в дырку для порошка!
После недель ручной стирки и походов на реку, с распухшими руками, изъеденная таежным гнусом всех мастей, я сдалась: по три часа плясала у стиральной машины, прикладываясь к ней ухом, заливала ковшиком воду и уже ни на что не сетовала. Идея послушания, коей в начале моего пребывания в «диких условиях» меня пытался расслабить муж, получая в ответ лишь раздражение, каким-то образом начала работать. Видимо, я поняла, что значит трудиться, созидая.
Нужно признать, что при желании и финансовых возможностях можно установить современную домашнюю насосную станцию. Однако, как выяснилось, большинство людей в Бахте к этому не стремятся – привыкли.
«Он не может увезти ее туда, это нечестно! Посмотрите, какие там женщины. » – комментировал намерение моего мужа московский родственник незадолго до нашего отъезда в Бахту. Я не знала, что ему ответить, – может, я стану некрасивой, обветренной старухой (но мудрой!), деградирую без интеграции в мировой рынок, без глобализации с либерализацией и прочим (но узнаю, что Бог есть любовь!), а сердце мое оледенеет (но – «откуда такая нежность?»). Пока, однако, я лишь учусь у этих самых женщин быть сильной и смиренной одновременно, учусь не сдаваться и на корню давить малодушие.
«Крым» идет на Север
А уехали мы в конце мая, покинув белый яблоневый город, едва успев надышаться весенним обнадеживающим воздухом. Приняв для себя необыкновенно сложное – как с обрыва прыгнуть – решение, я бросила престижную и перспективную работу и повезла себя и детей крушить социальные стереотипы.
«Я купила себе платье!» – на радостях сообщила я по телефону тому, кто ждал нас на Енисее, налаживая лодку. «Купи себе энцефалитку», – ответил он.
Потом был поезд до Красноярска, потом самолет – он летает всего дважды в неделю до таежного поселка Бор, и там, на берегу, одухотворенное ожиданием лицо, дюралевая лодчонка «Крым» (лучше не придумать) и неизвестный путь в направлении полярного круга по огромному, темному, пугающему ледяным дыханием послезимнему Енисею. К моменту нашего приезда комфортное судно «Хивус» на воздушной подушке застряло на ремонте, не иначе для того, чтобы жизнь нам медом не казалась. Кое-как разместившись в лодке – мои рафинированные дети не желали сидеть в безопасном гнезде на полу, – мы отчалили от берега, навсегда попрощавшись с прошлой жизнью. Судорожно вдохнув нового воздуха, подавляя в себе первобытный страх, выплыли на середину реки, и вдруг лодка замерла: вышло из строя рулевое управление. Мне еще невдомек, что это не страшно, но я новичок, и у меня в лодке двое капризных детей, а вокруг сплошная грозная чернота.
Попытки отремонтировать руль лишь расшатали лодку, не увенчавшись успехом, и дальше мы поплыли на моторном управлении, в чем нет ничего эксклюзивного, – так все плавают на старых катерках или лодках-«деревяшках» вообще без руля.
Во время первого часа умопомрачительных и довольно болезненных «скачек» – лодка бьет с размаху железным брюхом по асфальтово-плотным волнам – пришлось научиться по требованию капитана резать хлеб и сыр, кромсая куски как попало… Господи, может, остановимся? «Может, остановимся. » – кричу сквозь оглушительный рев мотора, оглядываясь на корму. «Что?! А-а… некогда!» – «Но ведь ехать недолго?!» – уточняю я. «Да! Часа четыре!» – «Сколько? Ты же говорил, полтора!» – Начиная паниковать, я укутываю детей теплее, успев отметить, что глаза у них уже вполне блаженные. «Я говорил: 120 километров!»
Ладонью отогреваю сыну нос. Климат Севера все ощутимее, ветер уже ледяной, кое-где плывут остатки льда, по берегам островки снега. У меня в рюкзаке семена самых разных цветов, но эта земля еще не скоро очнется от мерзлого сна…
Размышления прерывает крик с кормы: «Открой мне бутылку пива!» – «С ума сошел?!» А в ответ: «Здорово, что вы приехали, правда?! Посмотри вокруг!»
Река делает поворот, тяжелое шлепанье по волнам сменяется ровным ходом. Мы попривыкли, угомонились, и наконец взору открывается плохо поддающийся осмыслению простор, первозданная красота таежных берегов одной из самых могучих русских рек. И где-то в солнечном сплетении тикает потаенная тревога: что же я, не умеющая управляться со свободой, стану со всем этим делать? На ближайшие полгода Енисею предстояло стать единственным «информационным каналом» для моей души, обмельчавшей за тринадцать лет служения цивилизации.
Деревенская пьеса
Самое обсуждаемое в Бахте событие июня: знатный на всю страну холостяк Михаил Тарковский, 25 лет проживший в отшельничестве, привез себе жену и двоих детей, да еще из города, да еще при всем честном бабьем народе! Сей факт по своей чрезвычайности мог бы претендовать даже на событие года (сбежит молодуха или нет?), но, к счастью, каждодневные заботы постепенно вернули деревню в то самое русло, которое искони питает классическую русскую литературу: что ни день, то рассказ! А то и готовая театральная постановка.
А главное, персонажи организованы чудесным образом – есть свои герои, свои злодеи, свои середнячки. И ничего не нужно придумывать!
Общество в 250 человек, по сути, не отличается от общества условного города, да хоть бы и страны. Когда людей мало – все характеры на виду: пятеро таких, пятеро сяких, остальные наблюдают. А в мегаполисе – миллион одних, миллион других и миллионы никаких, но кто каков и чего хочет на самом деле – поди, разберись.
Так что когда в деревне происходит что-нибудь важное при участии общественности, то это выглядит как яркая, хорошо прорисованная иллюстрация к полномасштабному и порой драматическому событию, которое может происходить в любом месте.
Памятная пьеса развернулась погожим июльским днем на центральной сценической площадке Бахты – там наконец подготовили место для заливки фундамента будущего музея!
Проект уникального по задумке Музея традиционного таежного природопользования пробивался в течение нескольких мучительных лет подвижническими усилиями практически одного человека – эта история еще ждет своего часа. Но действующим лицам уже можно аплодировать.
Начальник ЖКХ в Бахте, интуитивно следуя стереотипу поведения большинства российских коммунальщиков, заявляет: «10 тыщ – и будет вам трактор», разом поправ вековые принципы взаимовыручки в родном селе, а заодно отринув свою причастность к социально значимым объектам. Но это и понятно: жэкэхашнику не до высоких материй.
Более парадоксален чиновник, отвечающий за развитие культуры в Туруханском районе. Он вообще устал: «Зачем? Все это сейчас умирает…» Настолько устал, что произнес эту реплику в Министерстве культуры региона.
Еще бригада бахтинских парней-калымщиков. Это явно положительные герои: ребята с утра стоически не похмеляются, сидя на бревнах сруба будущего музея и ожидая команды – начинать вручную или Халимон все-таки даст трактор?
Да простит меня начальник ЖКХ, получающий благодарности от сельской администрации на День села, но Бог свидетель – «Халимон» в местном народе больше фигурирует не как фамилия, а как понятие. Именно поэтому фамилия – чудо как хороша! И меня понял бы Чехов.
Как минимум один человек в Бахте понимает, что делает свою работу во благо поселка и будущих его поколений, – это, конечно, священник. Отец Александр специально приехал освятить закладку фундамента. Таинство освящения происходит на улице, около вбитых в землю колышков – места будущего музея. Это место наконец определили в Туруханске после изучения плана села и нескольких бюрократических циклов. Можно уже выдохнуть… и начать, благословясь.
Группа мужиков стоит чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу, наблюдая за странной и даже неловкой какой-то для них церемонией – в ряду с батюшкой глава администрации и еще пара неравнодушных человек. Я оказываюсь между этими двумя лагерями примерно посреди. Предчувствуя заваруху, улавливаю ухом, как слова молитвы с одной стороны перемежаются с забористыми словечками – с другой. Когда непривычное для мужиков действо заканчивается, а батюшка удаляется восвояси, они идут в атаку. Участники таинства в один миг падают с небес на землю – поднимается шум и гам:
– Вы зачем сюда вбили колья? Чего строить собрались? Музей? Какой еще, на хрен, опять музей?
– Ну ты же принимал участие в собрании села, всех предупреждали об этом месте! Музей должен стоять фасадом на центральную улицу! Вот же план!
– Да чо мне твой план?! У меня тут 66-й не развернется! Я тут дрова всю свою жизнь вожу, а ты тут со своим музеем!
– Где вы раньше были?! Что вы теперь орете? Столько сил убито на это разрешение! Опомнились!
– Ничо не знаю, переноси свой музей! С храмом прокатило, построили – красиво, да, но теперь еще и музей… Переносите! Вон, к футбольному полю! Там места полно!
– Какое футбольное поле?! Ты что? Линия улицы – здесь! Правила такие!
– Мне чо твои правила?! Переноси, говорю, свои колья к едрене фене! К футбольному полю!
– Правильно! И для народа лучше: поиграли в футбол – сходили в музей!
Повинуясь народной воле, разметку переносят, вопреки утвержденному плану. Занавес. То ли еще будет!
«С храмом прокатило»
В этой трагикомедии не случайно упомянут храм. Речь идет о храме Святых Новомучеников и Исповедников Российских. Чудная и трудная история его возникновения уже описана (см.: «Путешествие русского храма» («Русский мир.ru», №12, 2012). – Прим. ред.), я добавлю лишь немного.
Пока в Бахте в храм ходят единицы. Хотя, в пропорциях, число прихожан здесь примерно такое же, как в городах: на 250 жителей – 15 человек прихода. Мужчины, кроме Тарковского и собственно отца Александра, приезжающего из Бора, в храм не ходят вообще.
Учительница математики местной школы однажды привела в храм своего ученика. «Теперь ты будешь приходить?» – спросили ее. «Да ну что вы, нет, я в учебно-ознакомительных целях».
Учительница физики признает: мы воспитаны в атеистической стране, нам поздно меняться.
Учительница русского языка и литературы исповедуется.
На встрече со студентами в Алтайском госуниверситете в Барнауле Михаила Тарковского спросили: «Вы занимаетесь какими-нибудь духовными практиками?» Вопрос был мотивирован предыдущим рассказом о долгих месяцах промысла, когда ты один на один с тайгой, с душой и с Богом. «Духовными» практиками занималась одна канадская экспедиция, которая объелась в тайге мухоморов, – ответил Тарковский. – А мы в Бахте построили храм…».
– Храм, значит, там есть? – переспросил один бывший альпинист, выслушав мой рассказ о жизни в суровом, оторванном от материка селе. – Ну, значит, село существует.
– Да, – хотела я продолжить горделиво, – вообще-то оно существует уже четыреста лет…
Но просто кивнула в ответ.
Лодки-мечты…
«Если бы ты не была журналистом, чем бы занималась?» – спросил меня коллега в разгар рабочего дня, ввалившись в кабинет примерно на 25-м выпуске новостей из 40. Самое пекло на адском конвейере. Не отрываясь от компьютера, ответила механически: «Красила бы лодки на берегу…»
Это было мое откровение.
Самое прекрасное на земле – лодки. Дюралевый «Крым», побитая невзгодами «Обушка», крокодилоподобная и необычайно выносливая «деревяшка», кетская легкая ветка-долбленка – все их необходимо полюбить, прежде чем пересесть на пилотируемый «Хивус» или на какой-нибудь американский Custom Weld.
«Деревяшку» – деревянную самодельную лодку 10 метров длиной – я полюбила навсегда только за то, что мы на ней не утонули. В начале июня, пока еще не поднялся гнус, мы отправились в свое первое путешествие в тайгу по Бахте. Впереди нас ждали охотничьи избушки на Холодном Ключе, Черных воротах, еще дальше Мишина речка Тынеп… Все эти таинственные места нам предстояло открыть. Сидеть на дне лодки детям в этот раз не пришлось – оказалось, что она нещадно протекает. Михаил правит бал – ведет нашу «деревяху», сидя на корме у четырехтактного мотора «Ямаха» (что было озвучено как спасительное заклинание), и на мой вопрос: «А разве так должно быть?» – отвечает с улыбкой: «Конечно!» «Деревяшки» всегда подтекают, рассыхаются. Вообще-то перед сезоном навигации их конопатят, но в этот раз не критично. Лодка идет вперед, вода через нос ручейками стекает к корме, откуда бывалый таежник выплескивает ее черпаком из старой обрезанной канистры. Ну, раз тут так принято, ладно. Не мы первые…
Тяжелая лодка движется примерно 22 километра в час, поэтому 200 километров нам плыть и плыть. Зато кругом несказанной красоты пейзажи. Мы блаженствуем, лодка течет.
– Медве-едь, медве-едь! – восторженно визжат дети. Я пытаюсь наладить бинокль и в последний момент вижу, как впереди по левому берегу удирает в кусты перепуганный хозяин тайги. В животе предательски зарождается страх – естественный, но совершенно бестолковый в данной ситуации. «Он услышал мотор и испугался, медведи трусливы», – следует пояснение. В целом все очень довольны, что увидели косолапого, будет о чем написать друзьям и родне. Те только и спрашивают: приходил ли медведь? Будто он живет в соседнем доме.
Мы смеемся, что-то жуем, пьем чай и разглядываем берега, а лодка все течет, а рулевой все вычерпывает воду, будто бьет поклоны таежному божеству.
Мы путешествовали четыре дня, открывая в себе небывалые возможности, – дети, оказывается, очень легко приспосабливаются к диким условиям, гораздо легче матерей. К концу нашего тура, стоя на приколе, лодка набирала воды уже почти наполовину. Вычерпывали по очереди и вместе, но почти не волновались: так бывает!
На обратном пути около восьми часов кряду наш капитан свободной от мотора рукой без остановки выплескивал воду и сообщал разные полезные сведения о здешних местах.
Домой мы прибыли вечером. У крыльца в нетерпении поджидали трое: местный «мэр» с товарищами. До меня доносится: «Михал Саныч! С прибытием! Дай лодку на пару дней…» – «Да ты что, Юрич! Нельзя на ней! Дырявая вся!»
…и всплывающие корабли
Ощущение покоя и правильности пути окончательно укрепилось во мне за чтением книг – без помех и внешних раздражителей. Каждый хоть сколько-нибудь пишущий человек втайне подумывает создать свое произведение, неповторимое, глубокое и смелое. Но последние годы, заглядывая в себя, вынашивая бесконечные творческие планы, больше похожие на формуляры без содержания, я всякий раз была шокирована собственной пустотой: что я могу сказать людям? Почему я все забыла?
Моя память в последние годы – сплошная сиюминутность и, значит, сплошной провал. Отсутствие содержания тем более парадоксально на фоне острых, порой невыносимых порывов к движению. Знаете, из серии «я хотела вам многое сказать, но… не могу, а только бессильно плачу». Я забыла так много! И вот как-то ночью я проснулась, будто от внутреннего толчка: почти физически чувствую, как во мне растет воспоминание – словно затонувший корабль, вдруг непостижимым образом всплывает во мне история из отрочества, не вспоминаемая никогда! А ведь это сюжет!
Спустя несколько месяцев таежной реабилитации такие чудеса исцеления стали повторяться чаще.
Десять лет подряд, после выхода книжки подающего надежды и даже принятого в Союз писателей поэта, все спрашивали, пишу ли я, и приглашали на встречи с читателями. Мне было стыдно отвечать и приходить. Да и некогда: семинары, грандиозные фестивали, победы и провалы на конкурсах, эфиры. Захватывающие, остроумные и остросюжетные рабочие будни в сигаретном дыму другого творчества. Радость профессии, повышения. И посекундная тарификация жизни. И первое осознание: километры информации незаметно оборотились километрами цинизма и начали наматываться на сердце еще более лихо, туго, с нахлестом…
Буранным декабрьским вечером я накрывала на стол и вспомнила этот странный текст. Стихотворение, написанное еще до моей многотрудной карьеры. Бог знает почему.
Закату день, как Богу грешник, верен,
Он пьет вино и молится всерьез,
Прощайте, братцы, ухожу на Север,
А попросту – слетаю под откос.
Прощайте на закате, Бога ради,
Чтоб вы наутро не узнали, как
Тоской смертельной белый свет накатит,
Безжалостно зажав меня в кулак.
И всё! Меня не ждите – в невозможном,
Обетованном, северном краю
Я собираю ягоду морошку
И белую пургу боготворю…
