User Reviews
Four ‘young friends’ travel to the snowy Utah mountains so they can be alone to argue, make up and argue a little more. As things go, this low-budget horror is something of a roller-coaster. Normal conversations are punctuated with sudden moments of sullen anger, which immediately disappear, allowing the conversations to continue as normal. The outbursts, and reactions to them, come and go and then vanish. Such disjointedness is either an inconsistent script, or director/writer Brandon Scullion trying to persuade us that, out in these freezing wastes, evil lurks.
So these kids: Mallory (Arielle Brachfeld, probably the best performance here) self-harms, Eric (Chris Dorman) is an alcoholic, Becca (Sarah Greyson) might be pregnant and the other? Seth (David Lautman) has secretly come all this way to bury to dismembered body-parts of his mother. That he returns to the cabin to find his mother (Maria Olsen) alive and well and waiting for him is a good scare.
The story has some recognizable elements that will be familiar to horror fans from other films in this style of horror. There is a hint of Whedonism and Alan Ball that seem to influence aspects of Brandon’s story telling in «Live-In Fear». At least to me, watching certain scenes and hearing some of the dialog, my first thought was a Whedon and Alan Ball influence. The thing about this flick is that so many different subgenres and decades of horror are noticeably influencing this mash-up nightmare. It keeps with a dark, depressed tone from the beginning to the very end.
The special effects are pretty effective and thankfully practical. I didn’t recognize any major use of CGI on the paranormal aspects. This is a lower budgeted indie horror so the FX is stripped down and minimal in the film with most of the chills coming from the characters on dark personas and a collision of tragic back-stories that come to the surface and cause «Live-In Fear» to become a layered, dramatic collection of train wreck personas finally dealing with their baggage. The soundtrack stays as creepy and depressed as the characters and subject matter.
Overall «Live-In Fear» is a decent horror film that could easily become a modern cult classic. It has some flaws, I heard some dialog that comes a bit too close to other past material. Some is delivered in the same style for the same dramatic effect. Not sure if it was intended and meant for a sort of homage but it kind of drags the originality and creativity down just a tad. That being said, «Live- In Fear» has a cool, complex story with a great mix of stylized concepts that pull from several classic subgenres. And the added visual, almost psychedelic transitions were impressive. «Live-In Fear» is worth checking out.
Последствия хронической тревоги для организма
Мы продолжаем разговор о тревоге. Если вы пропустили предыдущий материал, то вам сюда.
А сегодня наш разговор посвящен губительным эффектам тревожного состояния для организма и тем сбоям, к которым ведет избыточная или хроническая, то есть, патологическая тревога.
Можно посмотреть как реагируют животные на порывы ветра, сгущающиеся тучи перед сильной грозой, штормом. Улавливая подобные сигналы первобытный человек, как и они, ощущал надвигающуюся угрозу, сообщал об этом соплеменникам и предпринимал простые действия: прятался в укрытие. После выполнения стереотипных действий тревога стихала.
Однако в современных реалиях, при столкновении с новизной, встрясками и событиями, которых не было в прошлом опыте, упроченные веками стереотипы остаются не у дел. У человека нет способа вернуть себе чувство защищенности, опираясь на инстинкты. В то же время, жизнь современного человека впечатляет охватом и темпом происходящих изменений. Так что нейтральные по своей сути сигналы нередко распознаются мозгом как угрожающие: репутации, социальному статусу, общественным нормам, самооценке и прочим индивидуальным личностным ценностям, о существовании которых первобытный человек даже не догадывался.
И если сознание человека оказывается не способно совладать с иррациональными побуждениями, тревога приобретает неконтролируемый, патологический характер. Этот тип тревоги всегда нуждается в квалифицированном внимании специалистов – психологов, психиатров, психотерапевтов, т.к. рано или поздно при неоказании помощи патологическая тревога приведет к ущербу для здоровья — психического либо соматического (телесного).
Как это связано
Интенсивная тревога сопровождается повышением в крови гормонов стресса, адреналина и кортизола. Кроме того происходит цепочка более тонких биохимических сдвигов в организме. У разных людей хроническая, патологическая тревога вызывает сбои в работе разных органов по принципу «где тонко, там и рвется»: какая система органов оказывается более уязвимой, к чему располагает наследственность, там в первую очередь и возникают поломки.
Самые частые проблемы
Даже у молодых здоровых людей длительное пребывание в состоянии тревоги запускает каскад физиологических отклонений и симптомов, которые долгие годы было принято объединять термином «вегето-сосудистая дистония». Это широкий спектр субъективно тягостных состояний дурноты, внезапного усиленного потоотделения, учащенного сердцебиения, чувство нехватки воздуха, головокружения, слабости, повышения или понижения артериального давления — т.е. явные болезненные симптомы, которые наряду с тревожным состоянием значительно обременяют жизнь таких пациентов. Однако самое главное — при обследовании данной категории пациентов врачи часто не обнаруживают симптомов заболеваний в организме! Такую вегетативную бурю провоцирует именно состояние тревоги.
У других тревога вызывает симптомы со стороны сердечно-сосудистой системы: боли в области сердца, тахикардию, одышку, внезапные резкие подъемы артериального давления. Такие пациенты в первую очередь обращаются к кардиологом и бывают разочарованы, когда при обследовании врачи не выявляют патологии, а рекомендуют обратиться к специалистам в сфере психического здоровья. Бывают и более тяжелые случаи, когда затяжные тревожные состояния возникают у людей с уже имеющимися заболеваниями сердечно-сосудистой системы — тогда усиление тревоги ведет к прогрессированию имеющихся заболеваний. Современные исследования подтверждают, что инфаркты миокарда и инсульты у лиц, имеющих тревожные расстройства, случаются значительно чаще. Более того, выживаемость и частота восстановлений после этих сосудистых катастроф значительно выше, если таким больным параллельно основному лечению назначают успокаивающие препараты и психотерапевтические сеансы.
Длительно существующая тревога отрицательно сказывается на работе пищеварительной системы. Нарушения со стороны желудочно-кишечного тракта в таких ситуациях крайне разнообразны: начиная от затруднения при проглатывании пищи, болей в различных областях живота, отсутствия аппетита и наоборот ощущения постоянного голода, тошноты, вплоть до неврогенной рвоты, вздутия, бурления, частых позывов на дефекацию, частого жидкого стула (причем, в самых щекотливых ситуациях!), либо, наоборот, стойких запоров. Среди пациентов гастроэнтерологов до половины пациентов с синдромом раздраженного кишечника и прочими функциональными нарушениями пищеварительной системы, нуждаются в помощи специалистов по психическому здоровью. Причем, на начальных стадиях — психологов, а в более запущенных случаях — врачей психотерапевтов-психиатров. И те из них, кто такую помощь получил и решил проблему тревожных состояний, к гастроэнтерологам обращаться перестают.
Целый спектр нарушений в сексуальной сфере имеет тесную связь с тревожными расстройствами. Это и неврогенная эректильная дисфункция у мужчин, вагинизм и аноргазмия у женщин, снижение либидо и удовольствия от интимного общения. Могут возникнуть неприятные ощущения, жжение, боли, которым врачи данного профиля не находят причины, поскольку на самом деле эти симптомы — следствие соматоформного тревожного расстройства.
Отрицательным последствиям тревожных состояний подвержены кожа и волосы. Особенно это отмечают специалисты косметологи и дерматовенерологи. Возникновение и обострение кожных заболеваний на фоне хронического стресса — это давно известный факт и часто в лечении таких расстройств применяются транквилизаторы и иные психотропные препараты. Неврогенный зуд, усиленное выпадение, ухудшение качества волос, тусклая, потерявшая упругость кожа — частые спутники тревожных расстройств.
Истощение иммунных сил и онкологические риски
При длительном стрессе происходят изменения в состоянии иммунной системы организма. И следствием этого могут быть различные состояния, начиная с беспрестанных ОРВИ (многие из часто болеющих детей — это тревожные, не адаптированные в детском коллективе дети), до активизации хронических инфекций, хронических воспалительных процессов. Любое заболевание протекает в более тяжелой форме, а восстановление происходит гораздо медленнее, ведь пребывание в постоянной тревоге истощает организм и его ресурсы бороться с болезнью. Более того, в нашем организме ежедневно образуются злокачественные, опухолевые клетки, но наша «умная» иммунная система стоит на страже, сканирует организм и уничтожает потенциально опасные звенья, не давая развиться онко-заболеванию. Хроническое угнетение иммунной системы связано с повышенным риском развития онкологических заболеваний.
Мы перечислили далеко не все соматические нарушения, которые могут стать следствием длительного пребывания в состоянии тревожного расстройства. Важно понять, что тревога не безобидна — она препятствует работе естественных защитных сил организма, что ведет к возникновению разнообразных сбоев. Таким образом, своевременная психологическая помощь предотвращает риски возникновения множества болезненных состояний, оберегая ваше здоровье, время, силы и деньги, затраченные на диагностику и лечение связанных с тревогой заболеваний.
В следующий раз мы расскажем о том, в каких случаях запущенная тревога трансформируется в реальную угрозу психического здоровья и что сделать, чтобы помощь психиатра в будущем не пригодилась.
Как страх помогает нам выжить, но мешает жить лучше
Чтобы добиться успеха, надо выйти из зоны комфорта, говорит примерно каждый первый коуч и мотивационный спикер. Этот совет, даже если принять на веру его полезность, не так легко реализовать, как кажется. Потому что стремление оставаться в зоне, где последствия наших действий максимально предсказуемы, для нас естественно, а эволюционные механизмы стремятся на всякий случай защищать нас от всего нового. Психолог Фрэнк Фаранда изучил роль страха в эволюции и рассказал, как найти баланс между безопасностью и развитием. Его книга «Парадокс страха» вышла в июле в издательстве «Альпина нон-фикшн». Inc. публикует отрывок.
Эйприл — одинокая женщина лет, всю жизнь прожившая в Нью-Йорке. Она выросла в семье нарциссичного отца, весьма требовательного в эмоциональном отношении. Сейчас она работает статистиком в сфере страхования. Мой опыт работы с Эйприл трудно описать. Она милая и по-человечески привлекательная. Социально адаптирована, но в ней всегда заметна некая отстраненность. В разгар ее монологов случаются моменты, когда она вдруг устремляет взгляд вниз, так что глаза кажутся закрытыми. В такие минуты кажется, что Эйприл очень далеко, в месте, которое она называет своим «тайным островом». Тогда я жду — жду, пока она вернется. Когда же она возвращается, то словно бы удивляется, увидев, что я никуда не делся. Тогда я вижу ее страх. Мне кажется, Эйприл медленно врастала в свой страх. Мало-помалу ожидания, требования и тонкое принуждение ее отца формировали паттерн распознавания угрозы в любви и отношениях. Она все чаще уклонялась от новых знакомств и романтических отношений и к моменту нашего знакомства была уже несколько лет одна.
Когда я начал исследовать взаимодействие страха и механизмов защиты, то быстро обнаружил, что люди, похоже, единственные животные, для которых страх оборачивается подобными проблемами. Я говорю не о страхе, регулирующем поведение или ограничивающем исследовательскую активность; это часть арсенала страха, которая служит всем животным, активируя инстинкт самосохранения. Я веду речь о более глубоком воздействии на человечество, в котором страх, очевидно, каким-то образом обращается против нас. Совершив экскурс к самым первым моментам жизни человека, мы увидим, что в нас, людях, есть нечто уникальное, и эта особенность изменила то, как в нас функционирует страх.
В животном мире между игрой, страхом и витальностью существуют значимые взаимосвязи. Исследования столь различных видов животных, как черепахи крысы, показывают, что отсутствие игр в жизни животного ставит его благополучие под угрозу. В отношении людей имеются дополнительные свидетельства, что отсутствие или ограничения игры связаны с повышенными уровнями психологической дисфункции. А вглядевшись в факторы, ограничивающие игру, мы обнаруживаем, что первым среди них выступает страх.
В серии исследований ученые рассмотрели предысторию мужчин, отбывающих срок за убийство. Особое внимание привлекли два факта. В группе убийц наблюдалось существенно больше физического насилия, чем в контрольной, — а спутником насилия является страх. Более неожиданным, однако, оказалось поразительное отсутствие в этой группе сообщений об играх в детстве. Руководитель исследований Стюарт Браун впоследствии узнал о работе приматолога Джейн Гудолл: его заинтриговал отчет 1976 г. о паре шимпанзе Пэшн и Пом, матери и дочери, которые систематически убивали и поедали новорожденных шимпанзе в своей группе. Браун связался с Гудолл, чтобы рассказать о своих результатах. И она сообщила ему, что и Пэшн, и Пом имели равнодушных матерей и в юном возрасте демонстрировали огромную деформацию игрового поведения.
В трактовке этих любопытных открытий нужна максимальная аккуратность. Одно лишь наличие корреляции между отсутствием игрыи склонностью к убийству никоим образом не доказывает их причинно-следственной связи. Однако для нас на данный момент полезно отметить важность игры в жизни млекопитающих и далее задуматься о том, что делает игру частью куда более масштабного целого, в рамках которого мы выстраиваем свои отношения со страхом.
У детенышей большинства животных игра носит преимущественно жестко-контактный характер. Для людей подобные «жестокие» игры лишь один вид из целого широкого спектра игр, включающего и игру с предметами, и символические/фантазийные игры, и потасовки, и игры по правилам. Под рискованной игрой, связанной с «жестокостью», обычно понимается любая игра, участники которой подходят предельно близко к грани опасности. Именно о таком опыте я говорил во введении, описывая катание на волнах с сыном. Подобные игры часто разделяют на игру с высотой, игру вблизи опасных объектов и игру со скоростью. Мы взбираемся на дерево — до самой тонкой ветки, способной выдержать наш вес, ходим по краю узкого уступа, играем с огнем или максимально разгоняемся на велосипеде под горку и отпускаем руль.
Исследование этой разновидности игр способствовало пониманию того, как обеспечить безопасность детей, и определило политику в отношении детства. Последние тенденции привели наши семьи и сообщества к резкому сокращению любой деятельности, в которой можно усмотреть потенциальный риск для детей. Во многом это связано с усилившимся надзором — а как мы все знаем из собственного детства, чем больше надзора, тем меньше веселья. Однако бóльшая безопасность еще и результат изобретения нового снаряжения для уличных игр, где на смену жестким соприкосновениям с металлом и бетоном, как это было в прошлом, пришло упругое покрытие, обеспечивающее более мягкое приземление. В недавнем исследовании Скотта Кука из Миссурийского университета предпринята попытка проанализировать не только то, что делают дети во время рискованной игры, но и то, что они чувствуют. В этой работе рискованная игра рассматривается, с одной стороны, как результат неадекватной оценки риска, попытка привлечь внимание или импульс самоповреждения. С другой стороны, показано, что она несет развивающий опыт возбуждения, имеющий эмоциональную и биологическую ценность для растущего ребенка. Этот подход подкрепляется исследованием развития нервной системы у детей: обнаружены совершенно определенные области головного мозга, развитие которых стимулируется рискованным поведением.
В рискованной игре выделяют важный момент: между безопасностью и опасностью есть грань, вызывающая наивысшее возбуждение. Страх влияет на игру как ограничитель, и тем не менее опасная игра, игра на грани страха, приносит свою эволюционную производную — радость.
Зачем эволюция смешала этот странный коктейль? Для того чтобы помочь нам, научить нас легче справляться со страхом? Это попытка уменьшить наш врожденный ужас, дав нам чувство власти над страхом? Или это ее подарок нам — радость, приходящая, когда удается освободиться от страха?
Подсказку дают наши родичи-животные, точнее то, как они используют жесткие игры-потасовки. Потасовка состоит из валяния, борьбы, укусов и щипков, которые мы наблюдаем у животных, от мышей и щенков до людей. Первые трактовки подобной игры подчеркивали ее ценность как обучающего инструмента. Это модель игрового сражения, своего рода подготовка к реальным битвам. Сегодняшние интерпретации игровых поединков ставят во главу угла концепцию обучения отношениям. В этих теориях выделяется идея о том, что посредством игры-потасовки животные учатся гибко адаптироваться к непредсказуемым социальным условиям, принимать смену социальных ролей. В смене ролей стресс и страх берутся под контроль в безопасных ситуациях. Кроме того, социальные роли нанизаны на ось социального доминирования. В игре-потасовке детеныши учатся принимать как подчиненное, так и доминирующее положение.
Именно этот последний элемент я считаю самым существенным для понимания связи между рискованной игрой и страхом. Представляется, что в нашем отношении к подчинению есть что-то очень важное — возможно, настолько важное, что это поведение (игра в сфере доминирования и подчинения) встроилось в ДНК млекопитающих, включая нас. Как мы увидим, страх чужого доминирования для особи нашего вида настолько ужасен, что мы готовы на все, чтобы его избежать.
Из исследования, однако, вытекает, что стереотипные движения формируются не только в токсичном окружении, но и в более нейтральной среде. Это не значит, что животные из второй группы в этом исследовании не испытывали дистресса, просто стрессогенный фактор не всегда очевиден. Существует мнение, что стереотипные движения — результат блокирования природных инстинктов животного. А это, безусловно, относится ко всем животным, содержащимся в неволе. Какой инстинкт может быть более естественным, чем стремление к свободе? Его действие сказывается на благополучии не только животных, но и заключенных. Борцы с бесчеловечным обращением с заключенными в тюрьмах выступают против чрезмерной изоляции. Общим для разных условий такой изоляции являются отсутствие свободы, социальная угнетенность и сенсорная депривация. Страх не только отнимает у нас способность играть, но и помещает нас в своего рода заключение, ограничивающее свободу нашего ума. Продолжая эту метафору: страх — грозный тюремщик, и — как и в ситуации буквального порабощения — его власть разрушает нашу витальность и благополучие.
Подчинение и свобода
«Никогда не хлопай по ковру». Это слова моей пациентки Дженни, занимавшейся спортивной борьбой со старших классов. Она обратилась ко мне в тридцатилетнем возрасте, и ее борцовский опыт оказался значимым для нашей работы.
Как я узнал, никогда не сдаваться требовал от Дженни школьный тренер. Хлопнуть ладонью по борцовскому ковру — все равно что сказать «сдаюсь». Это мысленное принятие поражения, признание того, что страх способен обратить тебя в бегство. Тренер требовал от своих борцов никогда не сдаваться. Он говорил: «Деритесь до последнего. Не позволяйте, чтобы вас загнали в угол». Для Дженни требование никогда не хлопать по ковру означало подсознательный отказ признавать, что кто-то в силах заставить ее подчиниться. Я выяснил, что эта битва против подчинения началась еще в детстве, в ее отношениях с матерью. Любая разлука с матерью была невыносима для Дженни вплоть до подросткового возраста. На начальном этапе нашей работы Дженни без конца говорила о том, какой чудесной была ее мать, какой заботливой, чуткой и отзывчивой. Любовь ее матери, однако, была удушающе нарциссической и провоцировала беспомощность, зависимость и в конечном счете — подчинение. Хотя я быстро понял, что в их отношениях было что-то нездоровое, Дженни понадобилось много времени, чтобы это осознать.
Мы обнаружили, что подчинение являлось для нее нелегким опытом. Это относится ко всем животным, но к людям особенно. На мой взгляд, страх подчинения — один из серьезных претендентов на звание главного страха у Homo sapiens, не только в биологическом, но и в психологическом отношении. Об опыте подчинения невозможно говорить в отрыве от понятия «другого»: мы подчиняемся кому-то или подчиняемся, потому что кто-то требует этого от нас. Последнее, например, происходит, когда человек очень настойчиво призывает нас довериться ему. Страх подчинения одинаково пробуждается в нас в ситуациях «любви» и доминирования. В отношениях подчинения с нами делается нечто такое, что подавляет наше человеческое начало и низводит нас до состояния животного, борющегося за жизнь. Однако мы очень специфические животные — чувствительные к утрате свободы не только в виде физического, но и психологического ограничения.
Человеческое переживание вынужденной покорности схоже с нейробиологическим ответом на стресс у животных — тонической неподвижностью. При экстремальном стрессе и страхе, когда жизнь животного под угрозой, его нервная система может буквально выключиться. В лабораторных условиях этот опыт можно спровоцировать, многократно опрокидывая испуганное животное на спину и удерживая в этом положении. Со временем животное перестанет бороться и обмякнет. Это и есть отключение нервной системы. Эволюционная ценность данной реакции на травму заслуживает осмысления. С одной стороны, это способ перехитрить хищника, заставить его отказаться от добычи, притворившись падалью. Однако потенциально это также и способ уберечь нервную систему от перегрузки ужасом.
За выживание у нас отвечают нейробиологические системы, очень удаленные от областей коры головного мозга, связанных с высокоуровневыми процессами. И когда выживание под угрозой, наша биология с готовностью жертвует нашим достоинством и благополучием ради продолжения существования. Страх и биологически обусловленное стремление к выживанию питают как наше сопротивление подчинению, так и постепенное его принятие. С одной стороны, когда от нас требуют подчинения, мы яростно сопротивляемся попыткам причинить нам вред, ограничить нас или принудить к чему-то. С другой стороны, если страх полностью овладевает нами и ни бегство, ни борьба не помогают, наша нервная система выбирает ту или иную форму нейробиологического выключения.
Иными словами, наши инстинкты выживания сопротивляются физическому и психологическому доминированию, пока это сопротивление возможно. Если же борьба против физического и психологического давления начинает угрожать нашему существованию, у нашей биологии не остается иного выбора, кроме подчинения. Для ребенка, живущего в психологически токсичном окружении, бегство невозможно. Полная и абсолютная зависимость от родителя заставляет ребенка поддерживать «позитивные» отношения с этим родителем, независимо от того, сколько боли он при этом испытывает. Если же от ребенка требуется подчинение, то выбора у него практически не остается. Постепенно способность к сопротивлению сдается под давлением страха и необходимости поддерживать связь с родителем. Тогда наша психика начинает уводить нас от жизни.
Подобно черепахе, моя пациентка Эйприл спрятала голову в панцирь, прочь от опасности. Ее подчинение отцу было лишь поверхностным, не затрагивая самого подлинного в ней. Это неплохо работало как защита. Проблема, однако, в том, что систематическое применение подобных защитных механизмов превращает их в привычку. Эйприл несла в себе отпечаток страха, который заставлял ее держать дистанцию и оставаться отстраненной. В отличие от черепахи, чье поведение является реакцией на внешнюю угрозу, Эйприл лишилась способности снова высунуть голову из панциря. Страх действительно нашел способ сохранять ее безопасность, но женщина, пришедшая в мой кабинет на первый прием, была опустошенной и угнетенной. Эйприл была не способна позволить кому-либо увидеть ее — настоящую. Глубокая связь была ей недоступна. Она страдала от одиночества. Более того, Эйприл не понимала собственных потребностей: жажда связи, близости с другим человеком ускользала от ее сознания. «Я», которое она постоянно прятала, оставалось в безопасности, но было чудовищно одиноким. Начав контактировать с ее внутренним миром, мы обнаружили богатство эмоций и самовыражения, а также уязвимость, связанную с болевыми точками ее раннего детства. В психике Эйприл скрывалась хрупкая креативность, которую она все эти годы неосознанно защищала. И хотя Эйприл пряталась, чтобы избежать плена, сам страх стал для нее новой тюрьмой. Свобода, как мы с ней обнаружили, достигается не бегством от боли, а ее принятием.
