ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Первая красотка в городе
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Первая красотка в городе
Первая красотка в городе
Кэсс была самой молодой и красивой из 5 сестер. Самой красивой девушкой в городе. Наполовину индианка, с гибким и странным телом, змеиным и горячим, – а уж какие глаза… живое пламя. Словно дух в форму залили, а удержать не смогли.
Волосы черные, длинные, шелковистые, танцевали и кружились без устали, как и она сама. Кэсс ни в чем не знала меры. Некоторые утверждали, что она чокнутая. То есть, тупые так считали. Они-то никогда Кэсс понять не могли. Мужикам она казалась просто машиной для траха, и плевать, чокнутая или нет. А Кэсс танцевала и флиртовала, целовала мужчин, но, если не считать пары раз, когда приходилось ложиться в постель, умудрялась ускользнуть. Мужчин она избегала.
Сестры обвиняли ее в том, что она злоупотребляет своей красотой и не пользуется, как надо, умом, но у Кэсс сильны были и ум, и дух: она писала маслом, танцевала, пела, лепила из глины всякие штуки, а когда кого-нибудь обижали, душевно или плотски, Кэсс им глубоко сочувствовала. Просто ум у нее был другой – непрактичный. Сестры ревновали ее, потому что она отбивала их мужиков, и злились, поскольку им казалось, что она этими мужиками не самым лучшим образом распоряжается. У нее была привычка добрее относиться к уродам; от так называемых красавчиков ее тошнило:
– Кишка тонка, – говорила она. – Без перчика. Полагаются на идеальную форму ушек и тонко вылепленные ноздри… Одна видимость, а внутри шиш… – Характерец у нее граничил с безумием; некоторые вообще такой характер безумием называют.
Отец умер от пьянства, а мать сбежала, оставив девчонок одних. Девчонки пошли к родственникам, те определили их в женский монастырь. Монастырь оказался местом безрадостным, причем больше для Кэсс, чем для сестер. Другие девчонки относились к ней ревниво, и Кэсс дралась почти со всеми. Вдоль всей левой руки у нее бежали царапины от бритвы – так она защищала себя в драках. На левой щеке тоже остался изрядный шрам, но он скорее подчеркивал ее красоту, чем портил.
Я познакомился с нею в баре на Западной Окраине как-то вечером, через несколько дней после того, как ее выпустили из монастыря. Поскольку она была младше всех, выпустили ее последней. Она просто вошла и села со мной рядом. Я, наверное, – самая большая страхолюдина в городе: может, именно поэтому.
– Выпьете? – спросил я.
– Конечно, почему бы и нет?
Едва ли в нашей беседе в тот вечер было что-то необычное, просто Кэсс такое чувство внушала. Она меня выбрала – вот так всё просто. Никакого напряга.
Как бы то ни было, всякий раз, когда она возвращалась из уборной и подсаживалась ко мне, во мне шевелилась какая-то гордость. Не только самая красивая женщина в городе, но и одна из самых прекрасных в моей жизни. Я положил руку ей на талию и поцеловал один раз.
– Как вы считаете, я хорошенькая? – спросила она.
– Да, конечно, но тут еше кое-что… дело больше, чем в вашей внешности…
– А меня всегда обвиняют в том, что я хорошенькая. Вы действительно так считаете?
– Хорошенькая – не то слово, оно едва ли отдает вам должное.
Кэсс сунула руку в сумочку. Я думал, она платок достает. А она вытащила здоровенную булавку. Не успел я и пальцем дернуть, как она проткнула этой булавкой себе нос – наискосок, сразу над ноздрями. На меня накатило отвращение пополам с ужасом.
Она взглянула на меня и рассмеялась:
– А теперь? Что сейчас скажешь, мужик?
Я вытянул у нее из носа булавку и придавил ранку своим платком. Несколько человек вместе с барменом наблюдали представление. Бармен подошел:
– Послушай, – сказал он Кэсс, – будешь выпендриваться еше, мигом вылетишь.
Нам тут твои спектакли не нужны.
– Приглядывайте тут за ней, – посоветовал мне бармен.
– С нею все будет в порядке, – заверил я.
– Это мой нос, – заявила Кэсс. – А я со своим носом что хочу, то и делаю.
– Нет, – сказал я, – мне тоже больно.
– Тебе что, больно, когда я тычу булавкой себе в нос?
– Да, больно, я не шучу.
– Ладно, больше не буду. Не грусти.
Она поцеловала меня, кажется, ухмыляясь сквозь поцелуй и прижимая платок к носу.
Ближе к закрытию мы отправились ко мне. У меня еше оставалось пиво, и мы сидели и разговаривали. Именно тогда я и понял ее как личность: сплошная доброта и забота. Отдает себя, не сознавая. И в то же время отскакивает обратно в дикость и невнятицу. Ши-ци. Прекрасное и духовное ши- ци. Возможно, кто-нибудь, что-нибудь погубит ее навсегда. Я надеялся только, что это окажусь не я.
Мы легли в постель, и после того, как я выключил свет, Кэсс спросила:
– Ты когда хочешь? Сейчас или утром?
– Утром, – ответил я и повернулся к ней спиной.
Утром я поднялся, заварил пару чашек кофе, принес одну ей в постель.
– Ты – первый человек, который отказался ночью.
– Да ничего, – ответил я, – этого можно и вообще не делать.
– Нет, погоди, теперь мне хочется. Дай я чуть-чуть освежусь.
Кэсс ушла в ванную. Вскоре вышла: выглядела она чудесно, длинные черные волосы блестели, глаза и губы блестели, сама она блестела… Свое тело она показывала спокойно, словно отличную вещь. Она укрылась простыней.
Она целовалась самозабвенно, но без спешки. Я пустил руки по всему ее телу, в волосы. Оседлал. Там было горячо – и тесно. Я медленно начал толкаться, чтобы продлилось подольше. Ее глаза смотрели прямо в мои.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Какая, к чертовой матери, разница? – спросила она.
Я расхохотался и погнал дальше. Потом она оделась, и я отвез ее обратно в бар, но забыть Кэсс оказалось трудно. Я не работал и спал до двух, вставал и читал газету. Как раз отмокал в ванне однажды, когда она зашла с огромным листом – листом бегонии.
– Я знала, что ты будешь в ванне, – сказала она, – поэтому принесла тебе кое-что, прикрыть эту штуку, дикарь ты наш.
И кинула мне лист прямо в ванну.
– Откуда ты знала, что я буду в ванне?
Почти каждый день Кэсс заявлялась, когда я сидел в ванне. В разное время, но промахивалась она редко, и всякий раз при ней был листок бегонии. А после мы занимались любовью.
Раз или два она звонила по ночам, и мне приходилось выкупать ее из каталажки за пьянство и драки.
Первая красотка в городе
Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли
Жизнь в техасском борделе
После чего я забрался в постель. От автобусных перегонов у меня всегда запор – и бессонница к тому же, впрочем, бессонница у меня постоянно.
В общем, только дедуля с кочергой из комнаты вымелся, я растянулся на кровати и подумал: ну вот, может, через несколько дней и опростаюсь.
Тут дверь открывается снова, и заходит такое нехило втаренное существо, женского пола, опускается на колени и давай полы драить, а задница у нее так и ходит, так и ходит, так и ходит, а она полы-то все драит и драит.
– Славная девчушка нужна? – спрашивает.
– Нет. Подыхаю от усталости. Только что с автобуса. Мне отоспаться надо.
– А милая жопка тебя как раз и убаюкает. К тому же – всего пятерка.
– Хорошая чистенькая девчушка.
Она поднялась с колен и повернулась ко мне.
– Прости, но я правда слишком устал.
Она вышла. Через несколько минут я услыхал голос этого мужика:
– Бруно, я пыталась! Чес-слово, ей-бо, пыталась, Бруно!
Наутро встал, оделся. Естественно, оделся. Но просраться все равно не получалось. Поэтому я вышел на улицу и стал искать фотомастерские. Зашел в первую.
– Слушаю вас, сэр? Хотите сняться на карточку?
Она неплохо выглядела – рыжие волосы, улыбается мне снизу вверх.
– С такой-то рожей – зачем мне на карточку сниматься? Я ищу Глорию Уэстхейвен.
– Я Глория Уэстхейвен, – ответила она, закинула ногу на ногу и поддернула юбку. А я думал, нужно сдохнуть, чтобы попасть в рай.
– Что это с вами такое? – спросил я ее. – Какая вы Глория Уэстхейвен? Я познакомился с Глорией Уэстхейвен в автобусе из Лос-Анджелеса.
– Я слыхал, у ее матери тут фотостудия. Пытаюсь вот ее найти. В автобусе между нами кое-что было.
– Хотите сказать, что в автобусе между вами ничего не было?
– Мы с нею познакомились. Когда она выходила, у нее в глазах стояли слезы. Я доехал до самого Нового Орлеана, потом сел на автобус обратно. Ни одна женщина раньше из-за меня не плакала.
– Может, она плакала из-за чего другого.
– Я тоже так думал, пока остальные пассажиры не начали меня материть.
– И вы знаете только, что у ее матери тут фотостудия?
– Ладно, слушайте, я знакома с редактором главной газеты в этом городе.
– Меня это не удивляет, – заметил я, глядя на ее ноги.
– Хорошо, напишите мне, как вас зовут и где остановились. Я ему позвоню и расскажу, что с вами случилось, только придется кое-что изменить. Вы познакомились в самолете, понятно? Любовь в небесах. Потом вы расстались и потеряли друг друга, понятно? И прилетели аж из самого Нового Орлеана, зная только, что у ее матери тут фотостудия. Ясно? Завтра утром напечатают в колонке «М – К –». Договорились?
– Договорились, – ответил я. Кинул прощальный взгляд на эти ноги и вышел, а она уже набирала номер. Вот я во 2-м или 3-м крупнейшем городе Техаса – и он у меня в кармане. Я направился к ближайшему бару…
Внутри было довольно людно для такого часа. Я устроился на единственном свободном табурете. Ну, не совсем, потому что свободных табуретов было два – по бокам какого-то здоровенного парняги. Лет 25, больше 6 футов росту и чистого весу фунтов 270. Значит, сел я на табурет и взял пива. Выпил стакан, заказал другой.
– Вот когда так пьют, мне нравится, – произнес парняга. – А то эти задроты сидят, один стакан сосут целую вечность. Мне нравится, как ты себя держишь, чужак. Чем занимаешься и откуда ты?
– Ничем не занимаюсь, – ответил я, – и я из Калифорнии.
– Думаешь чем-нибудь заняться?
– Не-а, не думаю. Тусуюсь вот.
Я отпил половину второго стакана.
– Ты мне нравишься, чужак, – сказал парняга, – поэтому я тебе доверюсь. Но скажу на ушко, потому что, хоть я бык и здоровый, боюсь, перевес слегка не на нашей стороне.
– Запуливай, – сказал я.
Парняга склонился к моему уху.
– Техасцы – говно, – прошептал он.
Я огляделся и тихонько кивнул: да, мол.
Когда его кулак долетел до цели, я очутился под одним из тех столиков, которые по вечерам обслуживает официантка. Я выполз, платком вытер рот, посмотрел, как весь бар грегочет, и вышел наружу…
В гостиницу я войти не смог. Из-под двери торчала газета, а сама дверь была чуть-чуть приотворена.
– Эй, впустите меня, – сказал я.
– Ты кто? – спросили меня.
– Из 102-го. Уплачено за неделю вперед. Фамилия Буковски.
– А ты не в сапогах, а?
– В сапогах? С какой стати?
– Рейнджеры? Это чего еще?
– Тогда заходи, – ответили мне…
Не провел я в номере и десяти минут, как уже лежал в постели, подобрав вокруг себя эту сетку. Вся кровать – сама по себе немалая, да еще и с крышей – была обмотана сеткой. Я ее подобрал с краев и улегся в самой середине, а сетка вокруг. От этого я себя прямо педрилой каким-то почувствовал, но, учитывая ход событий, можно и педрилой. Мало того, в двери повернулся ключ, и она отворилась. На сей раз вошла приземистая и широкая негритянка с довольно-таки доброй физиономией и совершенно необъятным задом.
И вот эта большая добрая черная деваха откидывает мою педрильную сетку и воркует:
– Дорогуша, пора простынки менять.
– Так я же вчера только заехал.
– Дорогуша, здеся мы не по твоему распорядку простынки меняем. Давай вытаскивай розовую попку и не мешай мне работать.
– Угу, – сказал я и выпрыгнул из постели в чем мама родила. Деваху это, похоже, не смутило.
– Хорошая у тебя кроватка, дорогуша, – сообщила она. – У тебя во всем отеле лучший номер и лучшая кроватка.
– Наверное, мне повезло.
Расправляет она простыни, а сама мне весь свой зад на обозрение выставила. Продемонстрировала, значит, потом поворачивается и спрашивает:
– Ладно, дорогуша, простынки я постелила. Что-нибудь еще надо?
– Ну, 12–15 кварт пивка бы не помешали.
– Принесу. Только денежки вперед.
Я дал ей денег и прикинул: ну, поехали. Лег, педрильно подоткнул под себя со всех сторон эту сетку и решил: утро вечера мудренее. Но широкая черная горничная вернулась, я снова откинул сетку, и мы сели болтать и пить пиво.
– Расскажи мне о себе, – попросил я.
Она захохотала и рассказала. Конечно, в жизни ей пришлось несладко. Уж и не знаю, сколько мы так пили. В конце концов она залезла под эту сетку и выебла меня так, как мне редко в жизни доводилось…
Назавтра я поднялся, прошелся по улице и купил газету: вот она, в колонке популярного обозревателя. Упоминалось и мое имя. Чарльз Буковски, прозаик, журналист, путешественник. Мы познакомились в воздухе, милая дамочка и я, и она приземлилась в Техасе, а я отправился дальше в Новый Орлеан выполнять задание редакции. Но прилетел обратно, поскольку милая дамочка не шла у меня из головы. Зная только, что у ее матери здесь фотостудия.
Я вернулся в гостиницу, раздобыл пинту виски и 5 или 6 кварт пива и наконец просрался – что за радостное действо! Должно быть, колонка повлияла.
Я снова забрался под сетку. Тут зазвонил телефон. Отводная трубка. Я выпростал руку и снял.
– Вам звонят, мистер Буковски. Редактор «М – К –». Разговаривать будете?
– Буду, – ответил я, – алё.
– Вы – Чарльз Буковски?
– Как вы оказались в такой дыре?
– Вы о чем? Люди здесь довольно славные, я погляжу.
– Это самый паршивый бордель в городе. Мы уже 15 лет пытаемся выжить их отсюда. Что вас туда привело?
– Было холодно. Я поселился в первой попавшейся гостинице. Сошел с автобуса, а здесь холодища.
– Вы прилетели на самолете. Не забыли?
– Хорошо, у меня есть адрес вашей дамочки. Надо?
– Надо, если не возражаете. Если не хотите давать, ну его на фиг.
– Я просто не понимаю, зачем вы живете в такой дыре.
– Ладно, вы – редактор самой большой газеты в этом городе и звоните мне, а я в техасском борделе. Слушайте, давайте расстанемся, и все. Барышня плакала или что-то вроде; мне запало в душу. Я уеду отсюда первым же автобусом.
– Я дам вам ее адрес. Она прочла колонку. Прочла между строк. Позвонила мне. Она хочет вас увидеть. Я ей не сказал, где вы остановились. У нас в Техасе народ гостеприимный.
– Да, я как-то вечером зашел в один ваш бар. На себе почувствовал.
– Не просто пью – запоем.
– Мне кажется, не стоит давать вам адрес этой девушки.
– Так забудьте тогда про все это к ебене матери, – сказал я и повесил трубку…
Телефон зазвонил снова.
– Вам звонок, мистер Буковски, от редактора «М – К –».
– Слушайте, мистер Буковски, нам нужно продолжение вашей истории. Многие читатели интересуются.
– Скажите своему обозревателю, чтоб черпал из воображения.
– Послушайте, можно у вас спросить, чем вы зарабатываете на хлеб?
– Ничем не зарабатываю.
– Разъезжаете на автобусах и доводите девушек до слез?
– Это не всякому дано.
– Послушайте, я готов рискнуть. Я вам дам ее адрес. Сгоняйте и встретьтесь с нею.
– А может, это я рискую?
Он продиктовал мне адрес.
– Вам рассказать, как туда добраться?
– Не стоит. Если я бордель тут отыскал, и ее дом найду.
– Мне в вас что-то не очень нравится, – сказал он.
– Да идите вы… Если у нее жопка что надо, я вам позвоню.
У нее оказался маленький бурый домик. Дверь открыла какая-то старушка.
– Я ищу Чарльза Буковски, – сообщил я. – Нет, прошу прощения, – сказал я. – Я ищу некую Глорию Уэстхейвен.
– Я ее мама, – ответила старушка. – А вы – человек из аэроплана?
– Я человек из автобуса.
– Глория прочла колонку. Она сразу поняла, что это вы.
– Чудесно. Что теперь будем делать?
– Глория! – завопила старушка.
Вышла Глория. Нормально выглядит, но все равно. Типичная рыжая техасская бабца, кровь с молоком.
– Проходите сюда, прошу вас, – сказала она. – Извини нас, мама.
Она завела меня к себе в спальню, но дверь не закрыла. Мы сели – подальше друг от друга.
– Чем занимаетесь? – спросила она.
– О, как мило! Где публиковались?
– Значит, в некотором смысле, вы не совсем писатель.
– Точно. И живу я в борделе.
– Я сказал, что вы правы, я в самом деле не писатель.
– Всегда живете в борделях?
– А почему вы не в армии?
– Не прошел мозгоправа.
– Они Пёрл-Харбор разбомбили.
– Вам не хочется воевать против Адольфа Гитлера?
– Не очень. Пусть лучше кто-нибудь другой.
– Да, трус, но дело не в том, что мне противно убивать человека, – я не люблю спать в казарме, где храпит куча народу, а потом чтоб меня будил своим горном какой-нибудь безмозглый недоебок, и мне не нравится носить это чесучее унылое говно защитного цвета: кожа у меня чувствительная.
– Я рада, что у вас хоть что-то чувствительное.
– Я тоже рад, но лучше б не кожа.
– Может, вам следует кожей и писать.
– Может, вам следует писать своей пиздой.
– Вы подлец. И трус. Кто-то ведь должен обратить вспять фашистские орды. Я помолвлена с лейтенантом Флота США, и, если б он сейчас был здесь, он бы вас хорошенько проучил.
– Это уж точно, и я тогда стал бы еще подлее.
– По крайней мере, он показал бы вам, как быть джентльменом с дамами.
– Пойду запишусь немедленно.
– Вас не взяли. Сами признались.
Мы оба долго сидели молча. Потом я сказал:
– Слушайте, вы не против, если я у вас кое-что спрошу?
– Давайте, – отозвалась она.
– Почему вы попросили меня сойти вместе с вами с автобуса? И почему заплакали, когда я не вышел?
– Ну, у вас лицо такое. Чуть-чуть уродливое, знаете?
– Ну, оно уродливое и еще трагичное. Мне просто не хотелось отпускать от себя эту вашу «трагедию». Мне стало вас жалко, вот я и заплакала. Как у вас лицо стало таким трагичным?
– Ох ты ж господи боже мой, – сказал я, затем встал и вышел вон.
И шел пешком до самого борделя. Парень на дверях узнал меня:
– Эй, чемпион, где губу расквасили?
– Да из-за Техаса вот схлестнулись.
– Из-за Техаса? А ты был за или против Техаса?
Я поднялся, сел на телефон и велел парню набрать мне редактора газеты.
– Это Буковски, друг мой.
– Вы встретились с девушкой?
– Я встретился с девушкой.
– Прекрасно. Прекраснее некуда. Наверное, целый час дрочил. Так и скажите своему обозревателю.
Спустился, вышел наружу и отыскал тот же бар. Ничего не изменилось. Здоровенный парняга по-прежнему сидел на месте, по пустому табурету с боков. Я сел и заказал 2 пива. Первое выпил залпом. Затем отпил половину второго.
– А я тебя помню, – сказал парняга, – что там с тобой было?
– А ты меня помнишь? – спросил он.
– Я думал, ты сюда больше не вернешься.
– Мы тут в Техасе в игры не играем, чужак.
– Ты по-прежнему думаешь, что техасцы – говно?
И я вновь оказался под столом. Вылез, встал и вышел. Пешком добрел до борделя.
На следующий день в газете написали, что Роман не удался. Якобы я улетел обратно в Новый Орлеан. Я собрал шмотки и пошел на автовокзал. Доехал до Нового Орлеана, нашел себе законную комнатешку и расположился. Пару недель хранил газетные вырезки, а потом выбросил. А вы бы что, оставили?
Шесть дюймов
Первые три месяца семейной жизни с Сарой были приемлемы, но, пожалуй, уже чуть погодя у нас пошли неприятности. Она хорошо готовила, и впервые за много лет я неплохо питался. Вес стал набирать. А Сара начала отпускать замечания.
– Ах, Генри, ты мне напоминаешь индюшку, которую фаршируют к Дню благодарения.
– Еще б, детка, – отвечал я.
Я работал экспедитором на складе автомобильных запчастей, и денег едва хватало. Единственные радости – пожрать, попить пивка и залечь с Сарой в постель. Не совсем полнокровная жизнь, но мужик должен брать, чего дают. Сара – это уже много. На ней ясно читалось одно: С-Е-К-С. Я к ней хорошенько пригляделся на вечеринке для работников склада. Сара служила секретаршей. Я заметил, что никто из парней к ней и близко не подходит, и не понял почему. Я не видал женщины сексапильнее – да и дурой она не казалась. Я подобрался к ней поближе, мы выпивали и беседовали. Она была прекрасна. Хотя в глазах что-то странное. Смотрит на тебя, а веки будто и не моргают. Когда она отправилась в уборную, я подошел к Гарри, водителю.
– Слышь, Гарри, – спросил я, – а почему парни к Саре не клеятся?
– Она ведьма, мужик, настоящая ведьма. Держись подальше.
– Ведьм, Гарри, не существует. Все это уже давно опровергли. Если кого сожгли на колу в старину – так это жестокая и ужасная ошибка. Не бывает никаких ведьм.
– Ей одного нужно, Гарри. Понимания.
– Жертв, – ответил Гарри. – Вот чего ей нужно.
– Факты, – веско произнес Гарри. – У нас два парня работали. Мэнни, продавец. И Линкольн, экспедитор.
– Они как бы исчезли прямо на глазах – только медленно. Видно было, как они уходят, пропадают…
– Не хочу я об этом говорить. А то еще подумаешь, что я рехнулся.
Гарри отошел. Потом из дамской комнаты вышла Сара. Выглядела она прекрасно.
– Что Гарри тебе про меня наговорил?
– Откуда ты знаешь, что я с Гарри разговаривал?
– Знаю, – ответила она.
– Он был немногословен.
– Что бы ни наплел, не бери в голову. Чушь это собачья. Я ему не дала, и он теперь ревнует. Любит говорить о людях гадости.
– Меня мнение Гарри нисколько не волнует, – сказал я.
– У нас с тобой все получится, Генри, – сказала она.
После вечеринки она пошла ко мне, и могу вам доложить: меня никто никогда так не трахал. Всем женщинам женщина. Примерно через месяц или около того мы поженились. Работу она бросила сразу, однако я ничего не сказал, поскольку радовался уже тому, что она со мной. Сара сама шила себе одежду, сама себя стригла. Замечательная женщина. Совершенно замечательная.
Но, как я уже сказал, еще через 3 месяца она стала выговаривать мне за лишний вес. Сначала добродушные подколки, затем презрительные насмешки. Вернулся я однажды вечером домой, а она говорит:
– Снимай свою дурацкую одежду!
– Я два раза не повторяю, ублюдок! Раздевайся!
Сара вела себя немного иначе, не как обычно. Я снял всю одежду и белье и кинул их на тахту. Сара не сводила с меня глаз.
– Кошмар, – произнесла она, – какая куча навоза!
– Я сказала, что ты похож на здоровенный шмат говна!
– Послушай, милая, в чем дело? Тампон пора вставлять?
– Заткнись! Посмотри только, что у тебя по бокам свисает!
Она была права. С боков у меня и впрямь висели валики сала, над бедрами. Затем она сжала кулаки и жестко заехала мне по каждому боку несколько раз.
– Надо разбить эту срань! Раздробить жировую прослойку, размять клетки…
И постучала по мне еще несколько раз.
– Хорошо! Теперь сам себя стукни!
Я несколько раз себя ударил, достаточно больно. А когда закончил, эти штуки по-прежнему висели по бокам, хотя довольно сильно покраснели.
– Мы это говно из тебя выведем, – сообщила мне Сара.
Я прикинул, что это у нее, должно быть, от любви, – и решил сотрудничать…
Сара начала считать мои калории. Отняла у меня все жареное, весь хлеб и всю картошку, всю заправку к салатам, но пиво я себе оставил. Следовало показать ей, кто у нас в семье носит брюки.
– Нет, черт возьми, – сказал я, – от пива я не откажусь. Я тебя очень люблю, но пиво останется со мной!
– Хорошо, – ответила Сара, – все равно у нас получится.
– Мы снимем с тебя это говно, доведем тебя до желаемого размера.
– А желаемый размер – это сколько?
Каждый вечер, когда я возвращался домой, она задавала мне один и тот же вопрос:
– Ты сегодня стучал себя по бокам?
– 400 по каждому, больно.
Я ходил по улицам и колотил себя по бокам. На меня оглядывались, но через некоторое время это перестало иметь значение, поскольку я знал: я чего-то добиваюсь, а они – нет…
Метода работала, причем изумительно. Я с 225 дошел до 197. Потом со 197 – до 184. Я чувствовал себя на десять лет моложе. Люди отмечали, как хорошо я стал выглядеть. Все, кроме Гарри-водилы. Но он, разумеется, просто ревновал, поскольку так и не смог забраться Саре в трусики. Но это уже – его непроходимость кишечника.
Как-то вечером на весах оказалось всего 179.
– Тебе не кажется, что мы уже достаточно сбросили? Посмотри на меня!
Эти штуки у меня по бокам давно исчезли. Брюхо втянулось. Щеки смотрелись так, будто я их всасываю.
– Согласно графикам, – сказала Сара, – согласно моим графикам, ты еще не достиг желаемого размера.
– Послушай, – сказал я ей, – во мне шесть футов росту. Какой при этом должен быть желаемый вес?
И тут Сара ответила мне довольно странно:
– Я не говорила «желаемый вес», я сказала «желаемый размер». Сейчас у нас – Новая Эра, Атомный Век, Космический, а самое главное – Век Перенаселения. Я – Спаситель Мира. У меня есть решение проблемы Взрыва Перенаселения. Загрязнением пускай занимаются другие. Корень – в решении Перенаселения: а это решит и Загрязнение, и все остальное.
– Не волнуйся, – ответила она, – скоро узнаешь.
Потом, становясь на весы, я начал замечать, что, несмотря на потерю веса, я, кажется, ни на унцию не худею. Странно. А потом заметил, что брючины уже съезжают мне на башмаки – чуть-чуть, – а манжеты рубашек болтаются на кистях. По пути на работу я начал подмечать, что руль от меня как-то отдаляется. Пришлось даже сиденье приподнять.
Однажды вечером я забрался на весы.
– Я кое-чего не понимаю.
– Кажется, я ссыхаюсь.
– Ох ты, дурашка! Это же невозможно! Как человек может ссыхаться? Ты что, правда считаешь, что от твоей диеты ссыхаются кости? Кости не тают! Снижение калорий только сокращает количество жира. Не будь идиотом! Ссыхаешься? Так не бывает!
И она расхохоталась.
– Ладно, – сказал я, – иди сюда. Вот карандаш. Я сейчас встану у стенки. Так мама мне делала, когда я был маленький. Рисуй на стене линию там, куда карандаш упрется, когда я голову уберу.
– Ладно, глупый, – согласилась она.
Через неделю я уже дошел до 131. Все быстрее и быстрее.
Она нарисовала. Я обернулся.
– Вот видишь, я за последнюю неделю потерял 24 фунта и 8 дюймов. Я таю! Во мне теперь 5 футов и 2 дюйма. Это безумие! Безумие! С меня довольно. Я тебя застукал – ты подрезала мои штанины, мои рукава. Номер не пройдет. Я опять начинаю есть. Мне кажется, ты в самом деле какая-то ведьма!
Вскоре меня вызвали к начальству.
Я вскарабкался на стул перед его столом.
– Генри Марксон Джоунз Второй?
– Вы действительно Генри Марксон Джоунз Второй?
– Ну что, Джоунз, мы тщательно за вами наблюдали. Боюсь, вы для этой работы больше не подходите. Нам очень не хотелось бы, чтоб вы так нас покидали… Я хочу сказать, что нам не хочется вас вот так отпускать, но…
– Послушайте, сэр, но я же всегда стараюсь, как могу.
– Мы знаем, что вы стараетесь, Джоунз, однако мужская работа вам больше не под силу.
И он меня уволил. Конечно, я знал, что получу свою компенсацию по безработице. Но все равно думаю, так выкидывать меня вон было мелко с его стороны…
Я остался дома с Сарой. Что еще хуже – она меня кормила. Дошло до того, что я больше не дотягивался до ручки холодильника. А потом она посадила меня на серебряную цепочку.
Скоро во мне осталось уже два фута. Чтобы посрать, надо было присаживаться на детский стульчик с горшочком. Но Сара по-прежнему разрешала мне пить пиво, как и обещала.
– Ах, мой маленький зверек, – говорила она, – какой ты маленький и славненький!
Даже наша любовная жизнь подошла к концу. Все растворилось пропорционально. Я взбирался на нее, но через некоторое время она меня снимала за шиворот и смеялась.
– Ах, ты попытался, мой маленький утенок!
– Я не утенок, я мужчина!
– Ох ты, мой славненький мужчинский мужичок!
И она подхватывала меня и целовала красными губами…
Сара довела меня до 6 дюймов. В магазин она меня носила в сумочке. Я мог разглядывать людей сквозь дырочки для вентиляции, которые она проковыряла. К чести этой женщины могу сказать одно. Пиво мне по-прежнему разрешалось. Теперь я пил его наперстками. Кварты хватало на месяц. Раньше кварта, бывало, приканчивалась минут за 45. Я смирился. Я понимал, захоти Сара – и я исчезну окончательно. Лучше уж 6 дюймов, чем ничего. Даже чуточкой жизни дорожишь, когда конец близок. Поэтому я развлекал Сару. Ничего больше не оставалось. Она шила мне крошечную одежду и обувь, сажала на радиоприемник, включала музыку и говорила:
– Танцуй, малютка! Танцуй, мой шут! Танцуй, мой дурачок!
Что ж, сходить и получить компенсацию по безработице я все равно не мог, поэтому приходилось танцевать на радиоприемнике, а Сара хлопала в ладоши и смеялась.
Знаете, пауки пугали меня ужасно, а мухи были размерами с гигантских орлов; если б я попался в лапы кошке, она мучила бы меня, как мышонка. Но жизнь по-прежнему была мне дорога. Я танцевал, пел и цеплялся за нее. Сколь мало бы человеку ни оставалось, однажды он понимает, что может обходиться еще меньшим. Когда я гадил на ковер, меня шлепали. Сара везде разложила листики бумаги, и я срал на них. И отрывал от них кусочки еще меньше – подтираться. На ощупь – как картон. У меня начался геморрой. По ночам я не спал. Чувствовал себя человеком второго сорта, осознавал, что попал в ловушку. Паранойя? Как бы то ни было, лучше становилось, когда я пел и танцевал, а Сара давала мне пиво. Она почему-то оставила мне эти шесть дюймов. Почему – выходило за рамки моего понимания. Впрочем, почти все остальное тоже теперь выходило за мои рамки.
Я сочинял Саре песенки, так их и называл: Песенки для Сары.
Сара хлопала в ладоши и смеялась.
– хочешь адмиралом стать на королевском флоте?
отрасти до 6 дюймов и ебись…
сможешь умываться золотистым ливнем,
когда Королева делает пись-пись…
И Сара смеялась и аплодировала. А что, нормально. Как иначе…
Но как-то ночью случилось нечто отвратительное. Я пел и танцевал, а Сара валялась на кровати, голая, хлопала в ладоши, хлестала вино и хохотала. Я был в ударе. Один из лучших моих концертов. Но, как обычно случалось, крышка радиоприемника нагрелась и стала жечь мне пятки. Терпеть больше не было сил.
– Слушай, крошка, – сказал я, – с меня хватит. Сними меня отсюда. Дай мне пива. Вина не надо. Сама пей эту бормотуху. Дай мне наперсток моего хорошего пива.
– Конечно, сладенький мой, – ответила она, – ты сегодня чудесно выступал. Если б Мэнни с Линкольном выступали так же, сегодня были бы с нами. Но они ни петь, ни танцевать не хотели, они куксились. А хуже всего – они возражали против Последнего Акта.
– Что же это за Последний Акт?
– Пока, миленький мой, пей себе пиво и не напрягайся. Мне хочется, чтобы ты тоже насладился Последним Актом. Совершенно очевидно, ты гораздо талантливее Мэнни или Линкольна. Я в самом деле верю, что у нас с тобой может произойти Кульминация Противоположностей.
– Ох, ну еще бы, – сказал я, опустошая наперсток. – Налей-ка мне еще. И что же это за Кульминация Противоположностей такая?
– Пей пиво, не спеши, моя сладенькая малютка, скоро узнаешь.
Я допил пиво, а потом и произошла эта гадость, самая мерзостная гадость в жизни. Сара взяла меня и положила между ног, слегка их при этом раздвинув. Я оказался перед волосяной чащобой. Напряг спину и шею, понимая, что мне предстоит. И меня впихнули во тьму и вонь. Сара застонала. Затем начала мною медленно двигать – туда-сюда. Вонь, говорю, была непереносимая, дышалось едва-едва, но воздух там все-таки оставался – в каких-то закоулках и кислородных сквозняках. Время от времени голова моя, самая макушка, утыкалась в ее Лилипутика, и Сара испускала сверхпросветленный стон.
Сара задвигала мной быстрее и быстрее. Кожу начало жечь, дышать стало еще труднее; вонь усугубилась. Сара хватала ртом воздух. Мне пришло в голову, что чем скорее я с этим покончу, тем меньше буду мучиться. Всякий раз, когда она себя мной таранила, я изгибал спину и шею, вписываясь всем своим существом в этот ее поворот, стукаясь о Лилипутика.
Вдруг меня выдрали из ужасного тоннеля. Сара поднесла меня к лицу.
– Кончай, проклятое отродье! Кончай! – скомандовала она.
Сара совсем обалдела от вина и страсти. Я ощутил, как меня снова со свистом ввергают в тоннель. Она поспешно ерзала мной вперед и назад. Тут я неожиданно вобрал в легкие воздуху, чтобы раздаться грудью, набрал в челюсти побольше слюны и выхаркнул – раз, другой, третий, 4, 5, 6 раз и прекратил… Вонь сгустилась сверх всякого воображения, и меня наконец извлекли наружу.
Сара поднесла меня к лампе и осыпала поцелуями всю голову и плечи.
– О дорогой мой! о мой драгоценный хуечек! Я тебя люблю!
Потом я снова оказался под этой массивной грудью. Положил булавку и прислушался. Я пытался точно уловить стук сердца. Определил место – аккурат под небольшой коричневой родинкой. Затем встал во весь рост. Поднял шляпную булавку с ее пурпурной стеклянной головкой – такой красивой на свету от лампы. И подумал: а получится? Во мне всего 6 дюймов, а булавка раза в полтора меня больше. 9 дюймов, значит. Сердце, кажется, ближе.
