Анализ повести Жизнь Василия Фивейского Андреева
Творчество писателя Леонида Андреева вызывало множество дискуссий, критики. Некоторые считали его регентом революции, а другие говорили, что он праведник революционного движения. У него было обостренное чувство смерти, которое уничтожало все краски.
История создания
Повесть Андреева «Жизнь Василия Фивейского» некоторые ставят на ровне с таким произведением как: «Иуда Искариот» и многими другими. Свою первую публикацию она получила в сборнике «Знания» 1903 году. Над своим произведение поэт работал более двух лет. Толчком к его написанию стал разговор Андреева с М. Горьким о рукописной исповеди священника, который благодаря «толстовскому учению» отрекся от своего сана. После ее выхода получила большое количество отзывов и по ней написали около двадцати статей с анализами.
Главная тема
В самой повести красной ниткой проходит тема сурового рока и также вопрос веры. Для главного героя Бог являлся как любовь, справедливость и мудрость. В своей повести автор использует экспрессионизм, который выражался в лирико-субъективном начале, в гиперболах, символах и олицетворения.
Главным героем является отец Василий. Над ним всю его жизнь тяготел загадочный и суровый рок. Все его детство он испытывал болезнь и печаль. В его сердце поселилась много незаживающих ран. Родившись от захолустного священника и не замечавшего всех сыпавшихся на него бед. Отец Василий был по жизни иереем и из года в год не чувствовал ни чего кроме одиночества и нелюбви. Он имел двух детей: мальчика Василия и девочку Настю. Когда его сыну исполнилось семь лет он погибает, утонув в реке. Молодая попадья не сумев отправиться от горя начинает пить. Дальше у нее появляется большое желание родить еще одного ребенка в котором воскреснет ее погибший сын. Спустя четыре года у них рождается еще один ребенок. Оказывается, что он родился больным, а точнее сказать родился идиотом. На фоне все этого у попадьи случаются приступы безумия и справиться с ней не могли даже четверо человек.
Образ отца Васили напоминает читателю праведника Иова из Библии, а попадья сравнивается с лошадью, у которой сломано копыто и ее ведут на живодерню. По всему повествованию проходит тема безумия и четко она представлена в сцене при отпевании Семена Мосягина. В ней четко показана само безумие. Ведь он пытается оживить умершего. Разве это не безумие? Во время всего того, что происходит в церкви народом это воспринимается как будто в него вселился бес. На всем повествование отец Василий хотел бы уехать куда-нибудь далеко и отдать своего сына идиота в спецучереждение. В конце повести отец Василий гибнет от удара молнии. В последние мгновения он видит перед глазами как рушится и горит небо.
Андреев проводит небольшую параллель между судьбами Василия и его жены попадьи. Они всю свою жизнь пытались обрести веру и сохранить ее. Очевидно, что они не смоги прийти к финалу своих исканий и примириться с окружающей действительностью. Можно сказать, что такой финал повести закономерен и тем самым писатель показывает нам что злой рок сильнее человека.
2 вариант
Данное творение можно назвать поистине философской работой. Красной нитью через него проходит вопрос веры, а также некоего злого рока. Автор использует достаточно большое количество гипербол, символов, олицетворений. Преобладает лирико-субъективное начало.
Образ отца Василия достаточно выразителен. Андреев не напрасно уделяет много времени его глазам – ведь это зеркало души. Тем не менее, данный герой довольно противоречив – ведь его все же обвиняют в своеволии и богоотступничестве.
Постепенно обстановка в произведении нагнетается. На авансцену выходит мотив безумия, который довольно часто повторяется.
Довольно значительную роль играют описания природы – они словно оттеняют героев и находятся с ними в некоем взаимодействии. Тем не менее, природа живет самостоятельной жизнью. Иногда кажется, что обстановка за окном меняется в унисон с переживаниями героев.
Сложно сказать, преследовал ли писатель такую цель намеренно – но, так или иначе, подобное имеет место.
Образ отца Василия напоминает Иова, проповедника из Библии. Но в то же время, герой Андреева не раз восстает против религиозных догм – несмотря на то, что его можно назвать «божьим человеком», он имеет свое мнение и свой особый взгляд на вещи, потому далеко не всегда готов мириться с действительностью.
Можно сказать, что он испытывает духовную неполноту и некую жажду, которую тщетно стремится утолить. Отец Василий находится в нравственно-религиозных поисках: он согласен иметь прочную веру и вести праведную жизнь, да вот только не уверен он в этой прочности.
Главный герой старается познать все грани веры и ее отсутствия, дабы понять, стоит ли посвящать свою жизнь служению Господу, полагаясь лишь на слепое доверие. Порой жизненные обстоятельства мотивируют его на это, а порой вынуждают действовать вразрез с библейскими канонами.
Присутствует параллелизм между судьбами Василия и попадьи. Они оба стремятся обрести и сохранить веру. Но духовные искания героев граничат с тотальным осуждением народной веры – к слову, эти порывы так и не возымели никакого окончательного эффекта. В произведении присутствует чувство незавершенности – даже при прочтении концовки.
Вполне очевидно, что герои так и не смогли прийти к финалу своих изысканий, не смогли примириться с окружающей действительностью, которая порой беспощаднее самого лютого и безжалостного зверя.
Также читают:
Картинка к сочинению Анализ повести Жизнь Василия Фивейского Андреева
Популярные сегодня темы
Рассказ носит довольно необычное название понять суть которого можно лишь полностью прочитав его. Главным героем своего рассказа В.М. Шукшин сделал простого деревенского работягу по имени Глеб Капустин
Многим людям свойственна консервативность, но они расценивают это как верность себе и личным принципам. Они не желают идти в ногу со временем и остаются на своем уровне развития.
Василий Теркин – вымышленный персонаж, который собирает в себе качества советских военнослужащих. Здесь подчеркиваются все особенности и качества солдат, переживших войну.
Андрей Платонов – писатель и сын железнодорожника радовал мир русской литературы своим творчеством на восходе 20 века. Его рассказы имеют небольшой объем, чего не скажешь о смысле, так бережно заложенном автором.
Первые утверждают, что он бы отступником революции, вторые выделяют его революционную праведность. Однако и те, и другие читают и любят его произведения.
История написания
Это произведение автор писал 2 года, поводом для создания была беседа с Максимом Горьким об исповеди Александра Апполова, который не принял сана священнослужителя из-за «толстовских учений». «Жизнь Василия Фивейского» Андреев написал в 1904 г., книга вызвала множество отзывов. Во время ее обсуждения было написано более 20 публикаций. Многие критики оценили повесть как самую значимую для автора и важное событие в революционной литературе.
Среди популярных рецензентов того времени были:
Множество критиков сошлись во мнении, что писатель поднял актуальную тему, которая бередит и родных, и далеких по духу людей. Минский говорил, что это произведение «превзошло по могуществу слова» все, что написали до него. Значимая глубина описанных в повести вопросов только подчеркнули талант Андреева, он полностью описал этапы духовного развития и изменение мировоззрения основного персонажа.
Но были и люди, «оскорбленные» в религиозных убеждениях. Они называли это произведение «антихристианским». Некоторые его считали пессимистичным, видя в нем осмысленный призыв к сражению.
Именно так описали повесть и Александр Блок, который связал ее с восприятием революционного начала, и большевик Леонид Красин, обозначив ее важным «значением для революции». Все критики отмечали для себя одну из сторон, которая казалась им ближе всего.
Читая «Жизнь Василия Фивейского» Андреева, многие поставили это произведение в один ряд с другими повестями писателя:
Краткое содержание
Василий с юных лет нес бремя горя и несчастий. Сердце главного героя никогда не могло зажить от ран. Являясь сыном трепетного деревенского священнослужителя, он и сам был смиренным, словно не видя несчастий, которые сыпались на него. Падал и вставал, медленно, но, как муравей, прутик за прутиком пытался строить собственную жизнь.
Женился он на красивой женщине, стал священнослужителем, супруга ему родила дочку и сына. И, вроде, к нему вернулась жизнь, и Бог его благословил. Но через время его сын утонул. Попадья была убита горем и не могла найти себе места.
Она стала она тянуться к стакану, чтобы позабыть все, и часто начала напиваться до полной потери сознания. Ее муж не сдался — он молил Бога и верил, что сможет опять вернуть его благосклонность. Сам ухаживал за женой и ездил к лекарю за советом от ее заболевания.
Прихожане не очень любили Василия, поскольку он проводил службу сухо и второпях. Да и прознали, что несчастен он в личной жизни, а поэтому сторонились его. Даже попросили забрать сан. Староста Порфирий и вовсе пытался сжить попа с белого света, поэтому последний боялся его, и первое, что видел испуганный священник, смотря на деревню — металлическую крышу старостинского высокого дома. И лишь затем с трудом находил взглядом темную соломенную крышу собственного жилища.
В один из дней староста в церкви, после того как жена Василия пришла на службу, сказал, что эту пьяницу не нужно впускать. Напилась попадья в этот вечер и начала говорить мужу, что хочет еще родить ему мальчика. И попал бедный Василий под неистовую страсть жены, а глубокой ночью, когда все уже спали, пошел в поле и молился. Был слышен голос: «Я верю», и надежда теплилась в священнике.
Забеременела жена, целое лето не пила, и вернулось в семью спокойствие. Похорошела она и больше не боялась Порфирия. Зима пришла так же в радости и спокойствии. На Крещенье родился сын с огромной головой и тонкими ногами. Несколько лет родители провели в сомнении. И оказалось, что мальчик был рожден идиотом.
Долгое время семья провела в горе, оно лезло со всех сторон, и было ощущение, что сидит кто-то в темном помещении, рожденный в безумии. Мальчику исполнилось 4 года, а он лишь говорил «Дай», выкрикивал громко и со злобой. И кормить дитя было тяжко. Измотанная жена опять начала пить. Начались у попадьи приступы безумства. Всей семьей как-то могли справиться с ней, привязывали веревками.
Да будет воля Твоя
Попу стало все чуждо. Вроде находится среди людей и выполняет все, как они, но его не видно, как будто это какая-то оболочка, а не человек. Однажды на исповеди, когда старушка искренне и испуганно говорила с ним, спала пелена с глаз священника. И он понял, что существуют на земле люди, которые похожи на него. Необычные дни начали происходить в его жизни. Он был одиноким деревцем, и неожиданно вырос около Василия густой лес. Но при этом стал плотней и ночной мрак.
Вернулся домой грязный и уставший, как будто долго ходил по полям, и сказал супруге в тот вечер, что не сможет ходить в церковь. Решил переждать как-то лето, а осенью отказаться от сана и уехать из села. Такое решение принесло спокойствие в семью. Но через месяц, когда священник находился на сенокосе, сгорел его дом, в огне умерла супруга.
Ходил Василий по саду дьякона, который приютил его и детей, и размышлял, чем являлся пожар — столпом, показывающим дорогу, или Бог захотел превратить его жизнь в пустыню, чтобы не бродил он по исколешенным путям? И впервые, смирно наклонив голову, сказал: «Да будет воля Твоя!».
И селяне, которые смотрели на него в тот день, увидели незнакомого человека, как тень не из мира сего. «Что смотрите? Разве я чудо?», смеясь, говорит Василий.
Этой фразой завершает писатель очередную главу произведения, как бы заканчивая с прошлым, открывая чистую страницу в жизни священника.
Право на чудо
Василий послал дочку к своей сестре, отстроил дом, читает сыну Библию, каждый день проводит службу в церкви, соблюдает пост. Другая жизнь священника пугает людей, и после гибели мужика Мосягина, все сходятся на том, что виной всему Василий. Староста пришел к нему и сказал, чтобы тот уходил, поскольку от него исходят только беды. И поп, который все время боялся старосту, выгоняет его из церкви.
При отпевании умершего мужика Василий неожиданно перестает читать молитву, тихо смеется, подходит к мертвому и вскрикивает: «Тебе говорю, встань!». Не встает покойный из гроба. Тогда священник выталкивает его от туда. Люди в панике убегают, а Василий дальше взывает к покойному. Но быстрей стены обрушатся, чем тот встанет из гроба.
Не с мертвым ведет он сражение, а с Тем, в Кого безгранично уверовал и вправе попросить совершить чудо. Однако в ответ молчок. В гневе бежит священник в поле, где много раз молился и жаловался на несчастную судьбу.
Здесь на следующий день найдут люди распластанного Василия. «Как будто и мертвый он продолжает бежать». Этой фразой завершает писатель свою повесть.
Образ Василия
Жизнь главного персонажа — цепочка тяжелых испытаний его веры: сын утонул, жена пьет. Но поп не устает говорить: «Я верю». Вера Василия «проста и торжественна». Жизнь показывает ему скрытые глубины: радость при ожидании еще одного сына меняется жестокой реальностью — мальчик больной, над семьей доминирует ужасный образ идиота. Именно в то время священник стал безучастным и смиренным, думая «о Боге». Того же требует от прихожан, которые обращались за исповедью, но сомнения и печаль в душе спрашивают его: «Где ж твой Бог?».
Сгорел дом, погибает супруга. Он восклицает: «Да будет воля Твоя». И заново несокрушим. Его вера укрепляется так, что Василий себя чувствует избранным Богом, и в этом экстазе он подверг себя тяжелому испытанию — хочет воскресить усопшего. Трижды прокричав: «Тебе говорю, встань!». Однако холодным дыханием смерти ответил ему покойный.
Священник удивлен: «Зачем я верил?». Ужасная правда о пустоте и бесполезности его мучений убивают главного героя. Его мир разрушен, но, даже умерев, он как бы бежит, ища ответа.
Анализ произведения
Сюжет произведения не редко сопоставляют с Книгой Иова. Но повесть лишь внешне похожа на историю из Библии. Иов терпел несчастья и понял, что не может постичь Бога. Он стал смиренным. А Василий в ярости кричит: «Зачем я верил?». Произведение Андреева — это смелая попытка пошатнуть основные религиозные убеждения — веру в чудеса. Автор написал историю, наполненную драматизмом, где измученный горем священник превращается в богоборца.
Он решает с помощью своей веры воскресить покойного. Но чуда нет, вера разрушена. В произведении Андреева чувствуется ощущение неудовлетворения и непонимания, дух протеста и ярости. Над символическими слоями произведения находится реалистичная нотка, которая рассеивает иллюзии и призраки. Анализ повести позволяет увидеть через нее символизм, что писатель призывает к осознанному и разумному сражению.
Читательский дневник 16 группы (2018-2019 уч.год)
Л. Н. Андреев «Жизнь Василия Фивейского»
Комментарии
Боняк Александра.
Прочитано всё произведение.
Тема и идея произведения: В произведении раскрывается трагедия веры.Вся она пронизана мыслью, что нельзя, с одной стороны, жить слепой верой, как живет священ ник Василий Фивейский, с другой,— невозможно и нищенское существование, являющееся уделом Семена Мосягина и других крестьян. Конфликт: Гуманизм отца Василия, его искреннее сострадание к беднякам вступает в непримиримый конфликт с его верой в милость небесного владыки.
Характеристика главного героя: «Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок»,— так начинается повесть. И действительно, чего только не испытал герой повести! — утонул семилетний сын, жена с горя запивает, второй сын рождается дегенератом, попадья с горя окончательно спивается, безумеет и однажды, уснув с горящей папиросой, сожгла дом и сама сгорела, спасти удалось только уродца-сына. Все это вызвало в отце Василии сомнения в благости божией, остро поставило перед ним проблему веры.
Проблематика произведения: проблема веры.
Он боится самому себе признаться, что вера его поколебалась. В самые напряженные моменты он, «точно кому-то возражая, кого-то страстно убеждая и предостерегая», громко и отчетливо повторял: «Я — верю… Верую, господи! Верую!»
И окончательно потерял веру, когда трагически и страстно просил у бога вернуть жизнь погибшему бедняку. Но чуда не произошло. И священник поднимается до гневных упреков тому, кто составлял смысл его жизни, был символом его надежд. Прозрение было столь резким, что психика отца Василия не выдержала: в безумии он выбегает из церкви и «в трех верстах от села, по середине широкой и торной дороги» падает замертво. Как яркий символ порыва к духовному освобождению воспринимаются последние строки повести: «И в своей позе сохранил он стремительность бега… как будто и мертвый продолжал он бежать».
В повести «Жизнь Василия Фивейского» Л.Н. Андреев использует черты экспрессионизма, которые выражаются в символах, гиперболах, преобладании лирико-субъективного начала над эпическим. Это ярко проявляется в портрете отца Василия, Андреев постоянно подчеркивает в нем глаза: «Они были маленькие, ввалившиеся, черные, как уголь, и ярким светом горел в них отразившийся небесный пламень». Максимальную выразительность портрет героя приобретает в сцене, когда церковный староста Иван Копров обвиняет отца Василия в богоотступническом своеволии. Прием укрупнения портретной детали помогает Андрееву показать трагическое величие фигуры священника: «Пунцовый от гнева, Иван Порфирыч сверху взглянул на попа — и застыл с раскрытым ртом. На него смотрели бездонно-глубокие глаза. Ни лица, ни тела не видал Иван Порфирыч. Одни глаза — огромные, как стена, как алтарь, зияющие, таинственные, повелительные — глядели на него, — и, точно обожженный, он бессознательно отмахнулся рукою и вышел, толкнувшись о притолоку толстым плечом. И в похолодевшую спину его, как сквозь каменную стену, все еще впивались черные и страшные глаза». Центральная деталь портретной зарисовки — глаза — укрупняется при помощи различных изобразительно-выразительных средств (эпитетов, сравнений), гиперболизируется. Кроме того, испепеляющая сила взгляда (а следовательно, и сила воли характера Фивейского) подчеркивается реакцией на него Копрова, который выходит, толкнувшись о притолоку толстым плечом.
Загадочный и суровый рок сопровождает жизнь Василия Фивейского. Краткое содержание идей, которые автор вложил в этой произведение, заключается в понимании истинной веры. Для главного героя Бог – это любовь, справедливость и мудрость. Примером великого смирения была жизнь Василия Фивейского. Краткое содержание рассказа говорит о том, что для его автора тема истинной и ложной веры была чрезвычайно близка. Отец Василий – иерей, человек, который из года в год ничего не чувствует, кроме нелюбви и одиночества. Он несчастлив в браке. Первый сын его погиб. Второй родился больным, поскольку зачат был в безумии. Невыносимой была бы без истинного сверхчеловеческого смирения жизнь Василия Фивейского.
Анализ повести «Жизнь Василия Фивейского» Андреева Л.Н.
История создания
Над повестью Андреев работал два года, поводом для написания ее послужил разговор с М. Горьким об исповеди А. Апполова, отказавшегося от сана священника под влиянием «толстовского учения». Повесть была опубликована в 1904 году и вызвала многочисленные отзывы. Ее анализу было посвящено более двадцати статей. Большинство авторов оценило повесть как самое значимое произведение писателя и заметное событие в предреволюционной литературе. Среди известных рецензентов были З. Гиппиус, В. Короленко, М. Гершензон.
Многие авторы сходились во мнении, что Андреев поднимает большую тему, которая бередит и близких, и далеких по духу людей. Н. Минский утверждал, что «Жизнь Василия Фивейского» Леонида Андреева «превосходит по могуществу слова» все, что было написано до нее. Глубина и значительность поставленных в ней проблем подчеркивают яркость таланта и мастерство автора, раскрывшего эволюцию взглядов главного героя и этапы духовного развития.
Некоторые были все же «оскорблены» в своих религиозных чувствах, называя повесть «антихристианской». Находились и те, кто считал ее пессимистичной, и те, кто усматривал в ней клич к осмысленной борьбе. Так же восприняли повесть и большевик Л. Красин, о, и А. Блок, связывающий ее с восприятием первой революции в России. Каждый из критиков выделил одну из сторон, казавшуюся ему близкой. Более полно проанализировать структуру повести можно, ознакомившись с кратким содержанием «Жизни Василия Фивейского».
История написания
Это произведение автор писал 2 года, поводом для создания была беседа с Максимом Горьким об исповеди Александра Апполова, который не принял сана священнослужителя из-за «толстовских учений». «Жизнь Василия Фивейского» Андреев написал в 1904 г., книга вызвала множество отзывов. Во время ее обсуждения было написано более 20 публикаций. Многие критики оценили повесть как самую значимую для автора и важное событие в революционной литературе.
Среди популярных рецензентов того времени были:
Множество критиков сошлись во мнении, что писатель поднял актуальную тему, которая бередит и родных, и далеких по духу людей. Минский говорил, что это произведение «превзошло по могуществу слова» все, что написали до него. Значимая глубина описанных в повести вопросов только подчеркнули талант Андреева, он полностью описал этапы духовного развития и изменение мировоззрения основного персонажа.
Но были и люди, «оскорбленные» в религиозных убеждениях. Они называли это произведение «антихристианским». Некоторые его считали пессимистичным, видя в нем осмысленный призыв к сражению.
Именно так описали повесть и Александр Блок, который связал ее с восприятием революционного начала, и большевик Леонид Красин, обозначив ее важным «значением для революции». Все критики отмечали для себя одну из сторон, которая казалась им ближе всего.
Читая «Жизнь Василия Фивейского» Андреева, многие поставили это произведение в один ряд с другими повестями писателя:
Отец Василий
Над жизнью Василия словно тяготел суровый рок. С детства он нес бремя болезней и печали. И никогда не заживало сердце его от ран. Сын терпеливого захолустного священника, он и сам был покорен, словно и не замечал тех бед, что сыпались на его вихрастую голову. Падал и поднимался, медленно, но поднимался, как муравей, хворостинка за хворостинкой, строил он свою жизнь.
Женился Василий на хорошей девушке, стал священником, родил сына и дочь. И, казалось, благословил его Бог, и повернулась к нему жизнь. Но на седьмой год пошел сын его Василий купаться и утонул. Молодая попадья не находила себе места, убитая горем.
Краткое содержание «Жизни Василия Фивейского» не передаст в полной мере горе матери. Но стала попадья тянуться к рюмке, чтобы забыться, и все чаще стала напиваться до полного забытья. Отец Василий не сдавался – он молился и верил, что снова вернется благословение в дом его. Сам расчесывал волосы красавице-жене и ехал к доктору за советом от ее болезни.
Жизнь Василия ФивейскогоТекст
Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжелое бремя печали, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Среди людей он был одинок, словно планета среди планет, и особенный, казалось, воздух, губительный и тлетворный, окружал его, как невидимое прозрачное облако. Сын покорного и терпеливого отца, захолустного священника, он сам был терпелив и покорен и долго не замечал той зловещей и таинственной преднамеренности, с какою стекались бедствия на его некрасивую, вихрастую голову. Быстро падал и медленно поднимался; снова падал и снова медленно поднимался, – и хворостинка за хворостинкой, песчинка за песчинкой трудолюбиво восстановлял он свой непрочный муравейник при большой дороге жизни. И когда он сделался священником, женился на хорошей девушке и родил от нее сына и дочь, то подумал, что все у него стало хорошо и прочно, как у людей, и пребудет таким навсегда. И благословил Бога, так как верил в него торжественно и просто: как иерей и как человек с незлобивой душою.
Скоро и все в доме о. Василия стали бояться ярких летних дней, когда слишком светло горит солнце и нестерпимо блестит зажженная им обманчивая река. В такие дни, когда кругом радовались люди, животные и поля, все домочадцы о. Василия со страхом глядели на попадью, умышленно громко разговаривали и смеялись, а она вставала, ленивая и тусклая, смотрела в глаза пристально и странно, так что от взгляда ее отворачивались, и вяло бродила по дому, отыскивая какие-нибудь вещи: ключи, или ложку, или стакан. Все вещи, какие нужно, старались класть на виду, но она продолжала искать и искала все упорнее, все тревожнее, по мере того как все выше поднималось на небе веселое, яркое солнце. Она подходила к мужу, клала холодную руку на его плечо и вопросительно твердила:
– Что, милая? – покорно и безнадежно отвечал о. Василий и дрожащими загорелыми пальцами с грязными от земли нестрижеными ногтями оправлял ее сбившиеся волосы. Была она еще молода и красива, и на плохонькой домашней ряске мужа рука ее лежала как мраморная: белая и тяжелая. – Что, милая? Может быть, чайку бы выпила – ты еще не пила?
– Вася, а Вася? – повторяла она вопросительно, снимала с плеча словно лишнюю и ненужную руку и снова искала все нетерпеливее, все беспокойнее.
Из дома, обойдя все его неприбранные комнаты, она шла в сад, из сада во двор, потом опять в дом, а солнце поднималось все выше, и видно было сквозь деревья, как блестит тихая и теплая река. И шаг за шагом, цепко держась рукой за платье, угрюмо таскалась за попадьей дочь Настя, серьезная и мрачная, как будто и на ее шестилетнее сердце уже легла черная тень грядущего. Она старательно подгоняла свои маленькие шажки к крупным, рассеянным шагам матери, исподлобья, с тоскою оглядывала сад, знакомый, но вечно таинственный и манящий, – и свободная рука ее угрюмо тянулась к кислому крыжовнику и незаметно рвала, царапаясь об острые колючки. И от этих острых, как иглы, колючек и от кислого хрустящего крыжовника становилось еще скучнее и хотелось скулить, как заброшенному щенку.
Когда солнце поднималось к зениту, попадья наглухо закрывала ставни в своей комнате и в темноте напивалась пьяная, в каждой рюмке черпая острую тоску и жгучее воспоминание о погибшем сыне. Она плакала и рассказывала тягучим неловким голосом, каким читают трудную книгу неумелые чтецы, рассказывала все одно и то же, все одно и то же, о тихоньком черненьком мальчике, который жил, смеялся и умер; и в певучих книжных словах ее воскресали глаза его, и улыбка, и старчески-разумная речь. «Вася, – говорю я ему, – Вася, зачем ты обижаешь киску? Не нужно обижать, родненький. Бог всех велел жалеть: и лошадок, и кошечек, и цыпляток». А он, миленький, поднял на меня свои ясные глазки и говорит: «А зачем кошка не жалеет птичек? Вот голубки разных там птенчиков выведут, а кошка голубков съела, а птенчики все ищут, ищут и ищут мамашу».
И о. Василий покорно и безнадежно слушал ее, а снаружи, под закрытой ставней, среди лопуха, репейника и глухой крапивы, сидела на земле Настя и угрюмо играла в куклы. И всегда игра ее состояла в том, что кукла нарочно не слушалась, а она наказывала: больно вывертывала ей руки и ноги и секла крапивой.
Когда о. Василий в первый раз увидал пьяную жену и по мятежно-взволнованному, горько-радостному лицу ее понял, что это навсегда, – он весь сжался и захохотал тихим, бессмысленным хохотком, потирая сухие, горячие руки. Он долго смеялся и долго потирал руки; крепился, пытался удержать неуместный смех и, отвернувшись в сторону от горько плачущей жены, фыркал исподтишка, как школьник. Но потом он сразу стал серьезен, и челюсти его замкнулись, как железные: ни слова утешения не мог он сказать метавшейся попадье, ни слова ласки не мог сказать ей. Когда попадья заснула, поп трижды перекрестил ее, отыскал в саду Настю, холодно погладил ее по голове и пошел в поле.
Он долго шел тропинкою среди высоко поднявшейся ржи и смотрел вниз, на мягкую белую пыль, сохранившую кое-где глубокие следы каблуков и округлые, живые очертания чьих-то босых ног. Ближайшие к дорожке колосья были согнуты и поломаны, некоторые лежали поперек тропинки, и колос их был раздавленный, темный и плоский.
На повороте тропинки о. Василий остановился. Впереди и кругом, далеко во все стороны зыбились на тонких стеблях тяжелые колосья, над головой было безбрежное, пламенное июльское небо, побелевшее от жары, – и ничего больше: ни деревца, ни строения, ни человека. Один он был затерянный среди частых колосьев, перед лицом высокого пламенного неба. О. Василий поднял глаза кверху, – они были маленькие, ввалившиеся, черные, как уголь, и ярким светом горел в них отразившийся небесный пламень, – приложил руки к груди и хотел что-то сказать. Дрогнули, но не подались сомкнутые железные челюсти: скрипнув зубами, поп с силою развел их, – и с этим движением уст его, похожим на судорожную зевоту, прозвучали громкие, отчетливые слова:
Без отзвука потерялся в пустыне неба и частых колосьев этот молитвенный вопль, так безумно похожий на вызов. И точно кому-то возражая, кого-то страстно убеждая и предостерегая, он снова повторил:
А вернувшись домой, снова, хворостинка за хворостинкой, принялся восстановлять свой разрушенный муравейник: наблюдал, как доили коров, сам расчесал угрюмой Насте длинные жесткие волосы и, несмотря на поздний час, поехал за десять верст к земскому врачу посоветоваться о болезни жены. И доктор дал ему пузырек с каплями.
О. Василия не любил никто – ни прихожане, ни причт. Церковную службу отправлял он плохо, не благолепно: был сух голосом, мямлил, то торопился так, что дьякон едва успевал за ним, то непонятно медлил. Корыстолюбив он не был, но так неловко принимал деньги и приношения, что все считали его очень жадным и за глаза насмехались. И все окрест знали, что он очень несчастлив в своей жизни, и брезгливо сторонились от него, считая за дурную примету всякую с ним встречу и разговор. На свои именины, праздновавшиеся 28 ноября, он приглашал к обеду многих гостей, и на его низкие поклоны все отвечали согласием, но приходил только причт, а из почетных прихожан не являлся никто. И было совестно перед причтом, и обиднее всего было попадье, у которой даром пропадали привезенные из города закуски и вина.
– Никто и идти к нам не хочет, – говорила она, трезвая и печальная, когда расходились перепившиеся и развязные гости, не уважающие ни дорогих вин, ни закусок и все валившие как в пропасть.
Хуже всех относился к попу церковный староста Иван Порфирыч Копров; он открыто презирал неудачника и, после того как стали известны селу страшные запои попадьи, отказался целовать у попа руку. И благодушный дьякон тщетно убеждал его:
– Постыдись! Не человеку поклоняешься, а сану.
Но Иван Порфирыч упрямо не хотел отделить сан от человека и возражал:
– Нестоящий он человек. Ни себя содержать он не умеет, ни жену. Разве это порядок, чтобы у духовного лица жена запоем пила, без стыда, без совести? Попробуй моя запить, я б ей прописал!
Дьякон укоризненно покачивал головой и рассказывал про многострадального Иова: как Бог любил его и отдал сатане на испытание, а потом сторицею вознаградил за все муки. Но Иван Порфирыч насмешливо ухмылялся в бороду и без стеснения перебивал ненравившуюся речь:
– Нечего рассказывать, и сами знаем. Так то Иов-праведник, святой человек, а это кто? Какая у него праведность? Ты, дьякон, лучше другое вспомни: Бог шельму метит. Тоже не без ума пословица складена.
– Ну, погоди; задаст тебе ужотка поп, как руки не поцелуешь. Из церкви выгонит.
И они поспорили на четверть вишневки, выгонит поп или не выгонит. Выиграл староста: он дерзко отвернулся, и протянутая рука, коричневая от загара, сиротливо осталась в воздухе, а сам о. Василий густо покраснел и не сказал ни слова.
И после этого случая, о котором говорило все село, Иван Порфирыч укрепился во мнении, что поп дурной и недостойный человек, и стал подбивать крестьян пожаловаться на о. Василия в епархию и просить себе другого священника. Сам Иван Порфирыч был богатый, очень счастливый и всеми уважаемый человек. У него было представительное лицо, с твердыми, выпуклыми щеками и огромной черной бородою, и такие же черные волосы шли по всему его телу, особенно по ногам и груди, и он верил, что эти волосы приносят ему особенное счастье. Он верил в это так же крепко, как и в Бога, считал себя избранником среди людей, был горд, самонадеян и постоянно весел. В одном страшном железнодорожном крушении, где погибло много народу, он потерял только фуражку, засосанную глиной.
– Да и та была старая! – самодовольно добавлял он и ставил этот случай в особенную себе заслугу.
И все это делало старосту страшным и необыкновенным в глазах запуганного попа. При встрече он первый с непривычной торопливостью снимал широкополую шляпу и, уходя, чувствовал, как чаще и лотошливее становятся его шаги – шаги человека, которому стыдно и страшно, – и путаются в длинной рясе жилистые ноги. Точно вся жестокая, загадочная судьба его воплотилась в этой огромной черной бороде, волосатых руках и прямой, твердой поступи, и если о. Василий не сожмется весь, не посторонится, не спрячется за своими стенами, – эта грозная туша раздавит его, как муравья. И все, что принадлежало Ивану Порфирычу Копрову и касалось его, интересовало попа так, что иногда по целым дням он не мог думать ни о чем другом, кроме старосты, его жены, его детей и богатства. Работая в поле вместе с крестьянами, сам похожий на крестьянина в своих грубых смазных сапогах и посконной рубахе, о. Василий часто оборачивался к селу, и первое, что он видел после церкви, была красная железная крыша старостина двухэтажного дома. Потом среди завернувшейся от ветра серой зелени ветел он с трудом отыскивал деревянную потемневшую крышу своего домика, – и было в двух этих непохожих крышах что-то такое, от чего жутко и безнадежно становилось на сердце у попа.
Однажды на Воздвиженье попадья пришла из церкви вся в слезах и рассказала, что Иван Порфирыч оскорбил ее. Когда попадья проходила на свое место, он сказал из-за конторки так громко, что все слышали:
– Эту пьяницу совсем бы в церковь пускать не следовало. Стыд!
Попадья рассказывала и плакала, и о. Василий видел с беспощадною и ужасной ясностью, как постарела она и опустилась за четыре года со смерти Васи. Молода она еще была, а в волосах у нее пролегали уже серебристые нити, и белые зубы почернели, и запухли глаза. Теперь она курила, и странно и больно было видеть в руках ее папироску, которую она держала неумело, по-женски, между двумя выпрямленными пальцами. Она курила и плакала, и папироска дрожала в ее опухших от слез губах.
– Господи, за что? Господи! – тоскливо повторяла она и с тупою пристальностью смотрела в окно, за которым моросил сентябрьский дождь.
Стекла были мутны от воды, и призрачной, расплывающейся тенью колыхалась отяжелевшая береза. В доме еще не топили, жалея дров, и воздух был сырой, холодный и неприютный, как на дворе.
– Что ж с ними поделаешь, Настенька! – оправдывался поп, потирая горячие сухие руки. – Терпеть надо.
– Господи! Господи! И защитить некому! – плакалась попадья; а в углу сквозь жесткие спутанные волосы неподвижно и сухо горели волчьи глаза угрюмой Насти.
К ночи попадья напилась, и тогда началось для о. Василия то самое страшное, омерзительное и жалкое, о чем он не мог думать без целомудренного ужаса и нестерпимого стыда. В болезненной темноте закрытых ставен, среди чудовищных грез, рожденных алкоголем, под тягучие звуки упорных речей о погибшем первенце у жены его явилась безумная мысль: родить нового сына, и в нем воскреснет безвременно погибший. Воскреснет его милая улыбка, воскреснут его глаза, сияющие тихим светом, и тихая, разумная речь его, – воскреснет весь он в красоте своего непорочного детства, каким был он в тот ужасный июльский день, когда ярко горело солнце и ослепительно сверкала обманчивая река. И, сгорая в безумной надежде, вся красивая и безобразная от охватившего ее огня, попадья требовала от мужа ласк, униженно молила о них. Она прихорашивалась и заигрывала с ним, но ужас не сходил с его темного лица; она мучительно старалась снова стать той нежной и желанной, какой была десять лет назад, и делала скромное девичье лицо и шептала наивные девичьи речи, но хмельной язык не слушался ее, сквозь опущенные ресницы еще ярче и понятнее сверкал огонь страстного желания, – и не сходил ужас с темного лица ее мужа. Он закрывал руками горящую голову и бессильно шептал:
Тогда она становилась на колени и хрипло молила:
– Пожалей! Отдай мне Васю! Отдай, поп! Отдай, тебе я говорю, проклятый!
А в наглухо закрытые ставни упорно стучал осенний дождь, и тяжко и глубоко вздыхала ненастная ночь. Отрезанные стенами и ночью от людей и жизни, они точно крутились в вихре дикого и безысходного сна, и вместе с ними крутились, не умирая, дикие жалобы и проклятия. Само безумие стояло у дверей; его дыханием был жгучий воздух, его глазами – багровый огонь лампы, задыхавшийся в глубине черного, закопченного стекла.
– Не хочешь? Не хочешь? – кричала попадья и в яростной жажде материнства рвала на себе одежды, бесстыдно обнажаясь вся, жгучая и страшная, как вакханка, трогательная и жалкая, как мать, тоскующая о сыне. – Не хочешь? Так вот же перед Богом говорю тебе: на улицу пойду! Голая пойду! К первому мужчине на шею брошусь. Отдай мне Васю, проклятый!
И страсть ее побеждала целомудренного попа. Под долгие стоны осенней ночи, под звуки безумных речей, когда сама вечно лгущая жизнь словно обнажала свои темные таинственные недра, – в его помраченном сознании мелькала, как зарница, чудовищная мысль: о каком-то чудесном воскресении, о какой-то далекой и чудесной возможности. И на бешеную страсть попадьи он, целомудренный и стыдливый, отвечал такою же бешеной страстью, в которой было все: и светлая надежда, и молитва, и безмерное отчаяние великого преступника.
Поздней ночью, когда попадья уснула, о. Василий взял шляпу и палку и, не одеваясь, в старенькой нанковой ряске отправился в поле. Тонкая водяная пыль влажным и холодным слоем лежала над размокшей землей; черно было небо, как земля, и великой бесприютностью дышала осенняя ночь. Во тьме ее бесследно сгинул человек; стукнула палка о подвернувшийся камень, – и все стихло, и наступило долгое молчание. Мертвая водяная пыль своими ледяными объятиями душила всякий робкий звук, и не колыхалась омертвевшая листва, и не было ни голоса, ни крика, ни стона. Была долгая и мертвая тишина.
И далеко за селом, за много верст от жилья, прозвучал во тьме невидимый голос. Он был надломленный, придушенный и глухой, как стон самой великой бесприютности. Но слова, сказанные им, были ярки, как небесный огонь.
– Я – верю, – сказал невидимый голос.
Угроза и молитва, предостережение и надежда были в нем.
Весною попадья забеременела, целое лето не пила, и в доме о. Василия воцарился тихий и радостный покой. По-прежнему незримый враг наносил удары: то сдох двенадцатипудовый боров, приготовленный для продажи; то у Насти пошли по всему телу какие-то лишаи и не поддавались лечению, – но все это выносилось легко, и попадья в тайниках души даже радовалась: она все еще сомневалась в своем великом счастье, и все эти неприятности казались ей платою за него. Казалось, что если сдохнет дорогой боров, поболеет Настя и произойдет другое печальное, то будущего сына ее никто не осмелится тронуть и обидеть. А за него не только дом и Настю, но и себя, и душу свою отдала бы она с радостью тому невидимому и беспощадному, кто требовал неустанных жертв.
И зима проходила хорошо и спокойно. По вечерам попадья шила маленькие распашонки и свивальники, задумчиво расправляя материю белыми пальцами, озаренными ярким светом лампы. Она расправляла и разглаживала рукою мягкую ткань, точно ласкала ее, и думала что-то свое, особенное, материнское, и в голубой тени абажура красивое лицо ее казалось попу освещенным изнутри каким-то мягким и нежным светом. Боясь неосторожным движением спугнуть ее прекрасную и радостную думу, о. Василий тихо расхаживал по комнате, и ноги его в мягких туфлях ступали неслышно и нежно. Он посматривал то на уютную комнату, добрую и приятную, как друг, то на жену, и все было хорошо, как у людей, и от всего исходил радостный и глубокий покой. И душа его тихо улыбалась, и он не замечал и не знал, что во лбу его, где-то между бровями, безмолвно пролегает прозрачная тень великой скорби. Ибо и в эти дни покоя и отдыха над жизнью его тяготел суровый и загадочный рок.
На Крещенье, ночью, попадья благополучно разрешилась от бремени мальчиком, и нарекли его Василием. Была у него большая голова и тоненькие ножки и что-то странно-тупое и бессмысленное в неподвижном взгляде округлых глаз. Три года провели поп и попадья в страхе, сомнениях и надежде, и через три года ясно стало, что новый Вася родился идиотом.
В безумии зачатый, безумным явился он на свет.
Прошел еще один год в тяжком оцепенении горя, и когда люди очнулись и взглянули вокруг себя – над всеми мыслями и жизнью их господствовал страшный образ идиота. Как прежде, топились печи, и велось хозяйство, и люди разговаривали о своих делах, но было нечто новое и страшное; ни у кого не стало охоты жить, и от этого все приходило в расстройство. Работники ленились, не делали что приказывают и часто без причины уходили, а новых через два-три дня охватывала та же странная тоска и равнодушие, и они начинали грубить. Обед подавался то поздно, то рано, и всегда кого-нибудь не хватало за столом: или попадьи, или Насти, или самого о. Василия. Откуда-то появилось множество рваного белья и одежды, и попадья все твердила, что нужно заштопать мужу носки, и как будто штопала, а вместе с тем носки всегда были рваные, и о. Василий натирал ногу. И по ночам все ворочались и мучились от клопов; они лезли из всех щелей, на глазах ползали по стене, и ничем нельзя было остановить их отвратительного нашествия.
И куда бы люди ни шли, что бы они ни делали, они ни на минуту не забывали, что там, в полутемной комнате, сидит некто неожиданный и страшный, безумием рожденный. Когда они выходили из дому на свет, они старались не оборачиваться и не глядеть назад, но не могли выдержать и оборачивались – и тогда казалось им, что сам деревянный дом сознает страшную перемену: он точно сжался весь, и скорчился, и прислушивается к тому страшному, что содержится в глубине его, и все его вытаращенные окна, глухо замкнутые двери с трудом удерживают крик смертельного испуга. Попадья часто уходила в гости и целыми часами просиживала у дьяконицы, но и там не находила она покоя: как будто между идиотом и ею протягивались тонкие, как паутина, нити, и соединяли их прочно и навсегда. И если она уйдет на край света, скроется за высокими стенами монастыря или даже умрет – и туда, во мрак могилы, потянутся за нею тонкие, как паутина, нити и опутают ее беспокойством и страхом. И не были спокойны их ночи: бесстрастны были лица спящих, а под их черепом, в кошмарных грезах и снах вырастал чудовищный мир безумия, и владыкою его был все тот же загадочный и страшный образ полуребенка, полузверя.
Ему было четыре года, но он еще не начал ходить и умел говорить одно только слово: «дай», был зол и требователен и, если чего-нибудь не давали, громко кричал злым животным криком и тянул вперед руки с хищно скрюченными пальцами. В своих привычках он был нечистоплотен, как животное, все делал под себя, на постилку, и менять ее было каждый раз мучением: с злой хитростью он выжидал момента, когда к нему наклонится голова матери или сестры, и впивался в волосы руками, выдергивая целые пряди. Однажды он укусил Настю; та повалила его на кровать и долго и безжалостно била, точно он был не человек и не ребенок, а кусок злого мяса; и после этого случая он полюбил кусаться и угрожающе скалил зубы, как собака.
Так же трудно было кормить его, – жадный и нетерпеливый, он не умел рассчитывать своих движений: опрокидывал чашку, давился и злобно тянулся к волосам скрюченными пальцами. И был отвратителен и страшен его вид: на узеньких, совсем еще детских плечах сидел маленький череп с огромным, неподвижным и широким лицом, как у взрослого. Что-то тревожное и пугающее было в этом диком несоответствии между головой и телом, и казалось, что ребенок надел зачем-то огромную и страшную маску.
И, как прежде, стала пить измученная попадья. Пила она много, до потери сознания и болезни, но и могучий алкоголь не мог вывести ее из железного круга, в середине которого царил страшный и необыкновенный образ полуребенка, полузверя. Как прежде, искала она в водке жгучих и скорбных воспоминаний о погибшем первенце, но они не приходили, и тяжелая, мертвая пустота не дарила ей ни образа, ни звука. Всеми силами разгоряченного мозга она вызывала милое лицо тихонького мальчика, напевала песенки, какие пел он, улыбалась, как он улыбался, представляла, как давился он и захлебывался молчаливой водой; и, уже, казалось, становился близок он, и зажигалась в сердце великая, страстно желанная скорбь, – когда внезапно, неуловимо для зрения и слуха, все проваливалось, все исчезало, и в холодной, мертвой пустоте появлялась страшная и неподвижная маска идиота. И казалось попадье, что во второй раз похоронила она Васю и глубоко зарыла его; и хотелось разбить голову, в самых недрах которой нагло царит чуждый и отвратительный образ. В страхе она металась по комнате и звала мужа:
– Василий! Василий! Скорее сюда!
О. Василий приходил и молча усаживался в неосвещенном углу; и был так безучастен он и спокоен, как будто не было ни крика, ни безумия, ни страха. И глаз его не видно было, и под тяжелою надбровною аркою неподвижно чернели два глубоких пятна, от которых исхудавшее лицо казалось похожим на череп. Опершись подбородком на костлявую руку, он застывал в тяжелом молчании и неподвижности, пока успокоенная попадья с безумной старательностью загораживала дверь, за которой находился идиот. Она сдвигала столы и стулья, набрасывала подушки и платья, но этого казалось ей мало. И с силой пьяного человека она срывала с места тяжелый старинный комод и двигала его к двери, царапая пол.
Вера отца Василия
Прихожане особо не любили отца Василия, якобы вел он службу сухо и торопливо. Да и слышали, что несчастлив он в своей жизни, а потому обходили его стороной. Даже просили отнять сан от неудачника. Церковный староста Порфирий и вовсе сживал его со свету, так что несчастный Василий побаивался его, и первое, что видел запуганный поп, глядя на село, — это железную крышу старостинского двухэтажного дома. И только после с трудом отыскивал взглядом потемневшую деревянную крышу своего домишки.
Однажды староста прямо в церкви, когда попадья пришла на службу, сказал, что пьянь эту не следует сюда пускать. Напилась она в тот же вечер и стала говорить Василию, что хочет родить второго сына. И попал несчастный под бешеную страсть супруги, а поздней ночью, когда уснули все, вышел в поле и отчаянно и стыдливо молился. Звучал над полем голос: «Я верю», и надежда была в нем.
Несбывшаяся надежда
Забеременела попадья, все лето не пила, и воцарился в доме Василия долгожданный покой. Похорошела и перестала бояться старосты Порфирия. И зима пришла так же радостно и спокойно. На Крещенье родился в семье долгожданный мальчик, с большой головой и тоненькими ножками. Три года провела семья в сомнении. И стало ясно, что сын родился идиотом.
Год прошел в горе, которое лезло из всех щелей, и ощущалось, что сидит некто в полутемной комнате, рожденный в безумии. Четыре года исполнилось ребенку, а он только говорил «Дай» и кричал зло и громко. И кормить его было тяжело. Измученная попадья снова стала пить. В кратком содержании «Жизни Василия Фивейского» невозможно отразить боль и отчаяние матери. Начались у нее приступы безумия. Вчетвером кое-как справлялись с ней, связывали полотенцами.
Да будет воля Твоя
Стал чужд всему Василий. Вроде живет среди людей и делает все, как они, а не видно его, как будто не человек, а оболочка. Как-то на исповеди, когда старуха одна пугливо и искренне отвечала на его вопросы, спала с его глаз пелена. И увидел Василий, что есть на земле подобные ему люди. Странные дни начались в его жизни. Был он как одинокое дерево, и вдруг вырос вокруг него густой лес. Но вместе с тем стал плотнее и мрак ночи.
Пришел домой утомленный и грязный, словно бродил долго по полям, и признался в ту ночь Василий жене, что не может в церковь идти. Решил пережить как-нибудь лето, а к осени снять сан и уехать куда глаза глядят. Его решение принесло в дом покой. Но в конце июля, когда был Василий на сенокосе, загорелся его дом, и погибла в пожаре жена.
Бродил Василий по саду дьякона, приютившего его с детьми, и думал, чем был этот пожар – столпом, указывающим путь в пустыне, или Бог решил обратить его жизнь в пустыню, чтобы не блуждал Василий по изъезженным путям? И впервые смиренно склонил голову и произнес: «Да будет воля Твоя!»
И люди, видевшие его в то утро, видели незнакомого, как будто тень из другого мира, человека. «Что вы смотрите? Разве я – чудо?» — спрашивает он, улыбаясь. Такими словами заканчивает Л. Н. Андреев очередную главу повести, словно подводя черту под прошлым Василия, и открывает новую страницу его жизни.
Жизнь Василия Фивейского
Как муравей — песчинка к песчинке — строил отец Василий свою жизнь: женился, стал священником, произвёл на свет сына и дочь. Через семь лет жизнь рассыпалась в прах. Утонул в реке его сын, жена с горя стала пить. Покоя не находит отец Василий и в храме — люди его сторонятся, староста открыто презирает. Даже на именины к нему приходит только причт, почтенные односельчане не удостаивают батюшку внимания. По ночам пьяная жена требует от него ласк, хрипло моля: «Отдай сына, поп! Отдай, проклятый!» И страсть её побеждает целомудренного мужа.
Рождается мальчик, в память покойного брата нарекают его Василием. Вскоре становится ясно, что ребёнок — идиот; ещё нестерпимее делается жизнь. Прежде отцу Василию казалось: земля крохотная, а на ней он один, огромный. Теперь эта земля вдруг населяется людьми, все они идут к нему на исповедь, а он, безжалостно и бесстыдно требуя от каждого правды, со сдержанным гневом повторяет: «Что я могу сделать? Что я — Бог? Его проси!» Он позвал к себе горе — и горе идёт и идёт со всей земли, и он бессилен уменьшить земное горе, а только повторяет: «Его проси!» — уже сомневаясь в желании Бога облегчить людское страдание.
Продолжение после рекламы:
В ту ночь, накануне Страстной пятницы, отец Василий признаётся жене, что не может идти в церковь. Он решает пережить как-то лето, а осенью снять с себя сан и уехать с семьей куда глаза глядят, далеко-далеко…
Это решение вносит в дом покой. Три месяца отдыхает душа. А в конце июля, когда отец Василий был на сенокосе, в доме его вспыхивает пожар и заживо сгорает жена.
Он долго бродил по саду старого дьякона, служащего с ним и приютившего с дочерью и сыном после пожара. И чудны мысли отца Василия: пожар — не был ли таким же огненным столпом, как тот, что евреям указывал путь в пустыне? Всю его жизнь Бог решил обратить в пустыню — не для того ли, чтобы он, Василий Фивейский, не блуждал более по старым, изъезженным путям.
Брифли существует благодаря рекламе:
И впервые за долгие годы, склонив смиренно голову, он произносит в то утро: «Да будет святая воля Твоя!» — и люди, увидевшие его в то утро в саду, встречают незнакомого, совсем нового, как из другого мира, человека, спрашивающего их с улыбкою: «Что вы так на меня смотрите? Разве я — чудо?»
Отец Василий отправляет дочь в город к сестре, строит новый дом, где живет вдвоем с сыном, читая ему вслух Евангелие и сам будто впервые слушая об исцелении слепого, о воскрешении Лазаря. В церкви он теперь служит ежедневно (а прежде — лишь по праздникам); наложил на себя монашеские обеты, строгий пост. И это новое его житие ещё больше настораживает односельчан. Когда погибает мужик Семен Мосягин, определённый отцом Василием в работники к церковному старосте, все сходятся на том, что виноват — поп.
Староста входит к отцу Василию в алтарь и впрямую заявляет: «уходи отсюда. От тебя здесь одни несчастья. Курица и та без причин околеть не смеет, а от тебя гибнут люди». И тогда отец Василий, всю жизнь боявшийся старосту, первый снимавший шляпу при встрече с ним, изгоняет его из храма, как библейский пророк, с гневом и пламенем во взоре…
Отпевание Семёна совершается в Духов день. По храму — запах тления, за окнами темно, как ночью. Тревога пробегает по толпе молящихся. И разражается гроза: прервав чтение поминальных молитв, отец Василий хохочет беззвучно и торжествующе, как Моисей, узревший Бога, и, подойдя ко гробу, где лежит безобразное, распухшее тело, зычно возглашает: «Тебе говорю — встань!»
Продолжение после рекламы:
Не слушается его мертвец, не открывает глаз, не восстает из гроба. «Не хочешь?» — отец Василий трясет гроб, выталкивает из него мертвеца. Народ в страхе выбегает из храма, полагая, что в тихого и нелепого их пастыря вселились бесы. А он продолжает взывать к покойнику; но скорее стены рухнут, чем послушается его мертвец… Да он и не с мертвецом ведет поединок — сражается с Богом, в которого уверовал беспредельно и потому вправе требовать чуда!
Охваченный яростью, отец Василий выбегает из церкви и мчит через село, в чисто поле, где оплакивал не раз свою горькую судьбу, свою испепеленную жизнь. Там, по середине широкой и торной дороги, и найдут его назавтра мужики — распластанного в такой позе, будто и мёртвый он продолжал бег…
Право на чудо
Отправил Василий дочь к своей сестре, построил новый дом, читает сыну Евангелие, ежедневно служит в церкви и держит строгий пост. Новая жизнь Василия настораживает прихожан, и когда погибает мужик Мосягин, все сошлись на том, что виноват в этом поп. Староста приходит к Василию и говорит, чтобы он убирался, так как от него все несчастья. И Василий, всегда боявшийся старосту, изгоняет того из церкви.
Во время отпевания погибшего мужика Василий вдруг прерывает чтение молитв, беззвучно хохочет, подходит к гробу и восклицает: «Тебе говорю – встань!» Не восстает мертвец из гроба. Тогда Василий выталкивает из него покойника. Люди в страхе разбегаются, а Василий продолжает взывать к мертвому. Но скорее стены рухнут, чем он восстанет из гроба.
Не с покойником ведет он поединок, а с Тем, в Кого верил беспредельно и вправе просить чуда. Но нет ответа. Охваченный яростью, выбегает Василий из церкви и бежит в чисто поле, где не раз молился да оплакивал свою горемычную судьбу. Там, посреди поля, найдут назавтра Василия мужики – распластанного. «Как будто и мертвый он продолжал свой бег», — такими словами заканчивает Л. Н. Андреев свое произведение.
Сюжет
Повесть рассказывает о судьбе сельского священника отца Василия. Отец Василий, сын священника женат и имеет двух детей Настю и Василия. На седьмой год их жизни случается трагедия — гибнет их сын Василий, утонув в реке. Жена Василия, не в силах пережить утрату, начинает пить. У нее появляется навязчивая мысль зачать нового сына, в котором «воскреснет» погибший. В жизни семьи начинается разлад.
Характеристика главного героя
Жизнь Василия – это цепь жестоких испытаний его веры: тонет сын, спивается попадья. Но священник повторяет: «Я верю». Он верит «торжественно и просто». Жизнь обнажает таинственные недра: время радости и ожидания второго сына сменяется жестокой правдой — сын болен, над всеми господствует страшный образ идиота. Тогда становится Василий безучастным и спокойным и думает «о Боге». И этого же требует от людей, приходивших на исповедь, но горе и сомнения в глубине души вопрошают: «Где же твой Бог?»
Вынимает из петли жену и кричит в небо: «И Ты терпишь это!» Горит дом, умирает жена. Он произносит: «Да будет воля Твоя». И снова непоколебим. Его вера крепнет настолько, что он ощущает себя избранником и в религиозном экстазе подвергает себя серьезному испытанию – пытается воскресить мертвого. Три раза восклицает: «Тебе говорю, встань!» Но холодным дыханием смерти отвечает мертвец.
Василий потрясен: «Зачем я верил? Зачем Ты дал мне жалость и любовь к людям? Зачем Ты держал меня всю жизнь в рабстве и оковах?» Жуткая правда о пустоте, к которой он взывал, и бессмысленность его страданий убивают отца Василия. Его мир рушится, но даже мертвый он как будто продолжает бежать и искать ответа.
Призыв к разумному существованию
Сюжет повести часто сравнивают с библейской Книгой Иова. Но, как показывает анализ «Жизни Василия Фивейского», повесть имеет только внешнее сходство с библейской историей. Иов претерпел несчастья и убедился, что не в его власти постичь Бога и Его пути. Он смирился. А Василий же гневно восклицает: «Зачем я верил?» Повесть Андреева – это дерзкая попытка поколебать основы религии – веру в чудо. И он создает полную драматизма историю, в которой измученный несчастьями поп вырастает в богоборца.
Он пытается силой своей иступленной веры воскресить мертвого. Но чуда не происходит. Растоптана вера, которая пытается привести небо на землю. В повести Андреева явно ощущается дух возмущения и протеста, чувство недоумения и неудовлетворенности. Над всеми символическими наслоениями повести звучит реалистичная нота, рассеивающая призраки и иллюзии. Анализ «Жизни Василия Фивейского» позволяет увидеть сквозь символы произведения, что автор зовет к разумной и осмысленной борьбе.
