Зиммель мост и дверь
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Подпишитесь на нашу рассылку и получайте новости о последних проектах, мероприятиях и материалах ПостНауки
Будь умным!
Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2015-07-10
«>Тот образ вещей внешнего мира, которым мы обладаем, двойственен: в природе все может быть увидено как связанное, но так же и как разъединенное. Непрестанные трансформации материи и энергии ставят все в отношение ко всему, соединяя множественные единичности в «>один «> космос. С другой стороны, объекты сами втиснуты в неумолимо расчлененное пространство. Пространство, занятое одним элементом материи, не может быть занято другим. В пространстве нет реального единства множественности по той же причине естественное состояние вещей не допускает одновременного сосуществования взаимоисключающих понятий.
«>Лишь человек в противоположность природе обладает способностью к соединению и разъединению; одно всегда предполагает другое. Вычленяя две вещи из непотревоженного естественного состояния, чтобы обозначить их как «раздельные», мы уже соотносим их друг с другом в нашем сознании. Мы дифференцировали их обе, вместе, отделив от всего, что лежало между ними. И наоборот: мы воспринимаем как связанное лишь то, что прежде некоторым образом изолировали. Чтобы впоследствии соединиться, вещи сначала должны быть отделены друг от друга. С практической (так же как и с логической) точки зрения бессмысленно соединять то, что прежде не было разделено и что не разделено к настоящему моменту. В зависимости от формулы согласования двух этих действий в человеческой активности признаются ли связь и разъединение в качестве естественно обусловленных или в качестве задачи, требующей решения, может быть подразделена вся человеческая деятельность. В прямом смысле (равно как и в символическом, и в физическом, и в духовном) в каждый момент времени мы те, кто разделяет соединенное и соединяет разделенное.
«>Люди, первым проложившие дорогу между двумя местами, совершили величайший подвиг. Перемещаясь между двумя точками, они могли соединять их субъективно, если так можно выразиться, но объективно эти места оставались несвязанными, пока на земной поверхности не была запечатлена Дорога: воля к соединению стала Формой вещей Формой, более не зависящей от частоты или редкости перемещений. Строительство дорог специфически человеческое начинание. Дикий зверь тоже всегда находится в пути (прилагая порой исключительные умения и усилия), но начало и конец его путешествия разделены. Перемещения зверя не создают восхитительного эффекта Дороги: когда движение воплощается в прочном творении; причем, творение есть одновременно и производная от движения, и его завершение.
«>Эта работа достигает своего апогея в строительстве мостов. Здесь человеческое стремление к соединению наталкивается не просто на пассивную разобщенность пространства, но на специфически активную его конфигурацию. Преодолевая это препятствие, мост символизирует экспансию нашей воли в пространство. Только для нас два берега реки не только расположены в двух разных местах, но именно «разделены». И если бы мы их не соединили сначала в наших задачах, наших потребностях и нашем воображении то понятие разделения не имело бы смысла. Однако само это понятие лишь частично описывает природную форму: как нарочно, разделение здесь, кажется, помещено между элементами, которые посредством соединения и примирения соединяет дух.
«>Мост приобретает эстетическую ценность не тогда, когда утверждает в реальности для удовлетворения практических потребностей единство разделенного, а когда делает это единство непосредственно видимым. Соединяя части ландшафта, мост дает точку опоры глазу так же, как в практической реальности он дает ее физическому телу. Простая динамика движения, время от времени исчерпывающая «предназначение» моста, получает визуальное подкрепление, подобно тому, как портрет придает некую прочность физическим и духовным процессам человеческой жизни, схватывая в уникальной, устойчивой и вневременной перспективе движение изменчивой и убывающей со временем реальности. Мост обладает предельным смыслом, превосходящим и подчиняющим себе всякую чувственность; он обладает уникальной явленностью, которая вне всякого посредничества абстрактной рефлексии принимает на себя практическое значение моста и наделяет его видимой формой (так же, как произведение искусства делает это со своими «предметами»).
«>Мост обнаруживает отличие от произведения искусства в следующем: превосходя природу в демонстрируемом им синтезе, он все же вынужден соотноситься с ее образом. На глаз, мост находится в куда более близких и менее случайных отношениях с соединяемыми им берегами, чем дом с землей, скрытой под фундаментом. В самом общем смысле мост представляет собой «живописный» элемент ландшафта; фактически в нем случайность природной данности восходит к единичности, целиком принадлежащей сфере духа. Только мост благодаря своей собственной пространственно непосредственной видимости обладает тем особым эстетическим качеством, чистота которого представлена искусством когда дух отвоевывает единство чего-то, принадлежащего природе, приводя его к идеальной, завершенной целостности.
«>Мост в соотношении разделения и соединения отдает приоритет последнему (преодолевая дистанцию между двумя точками, он делает эту дистанцию одновременно зримой и измеримой); напротив, дверь в решительной манере демонстрирует, что разделение и соединение всего лишь две стороны одного и того же действия. Подобно первопроходцу, построившему дорогу, тот, кто первым сделал дверь, преумножил власть человека в сравнении с властью природы, вырезав фрагмент из непрерывного бесконечного пространства и придав этому фрагменту завершенность в соответствии с единым замыслом. Таким образом, фрагмент пространства оказался унифицированным и отделенным от остального мира. Поскольку дверь создает связь между пространством человека и внешним миром, она преодолевает разделение на «внутри» и «снаружи». Именно потому, что она может быть вновь открыта, закрытая дверь производит еще более сильное впечатление отделения от внешнего мира, чем простая недифференцированная стена. Стена нема. Но дверь говорит. Человеку в полном смысле свойственно устанавливать себе предел, сохраняя возможность выходить за него.
«>Конечность, в которой мы обнаруживаем себя, всегда граничит с некоторым иным местом в бесконечном ряду физических или метафизических сущностей. Так что дверь становится образом точки перехода, где человеческое завершается или может завершиться. Финальный элемент, которым мы соединили фрагмент зафиксированного для нас пространства с внешним миром. Посредством этого элемента конечному и бесконечному вновь кладется предел но не в мертвой геометрической форме простой стены, а, скорее, в виде возможности продолжительного и взаимного обмена; в отличие от моста, который соединяет конечное с конечным, дверь соединяет конечное с бесконечным. Освобождаясь от этих фиксированных точек, дверь противопоставляет восхитительное чувство, появляющееся у нас, когда мы охватываем взглядом небо и землю, тупости повседневных привычек. Если мост, как линия, прочерченная между двумя точками, предписывает абсолютное направление с полной ясностью, то дверь обнаруживает бесконечность направлений, неограниченное множество возможных дорог, простирающихся за порогом, безудержно устремляющихся за границы жизни и пределы фиксированного бытия-в-себе.
«>В случае с мостом моменты разъединения и соединения существуют таким образом, что первые выступают скорее природными элементами, тогда как вторые человеческими; напротив, в случае двери они в равной степени вторгаются в активность человека «>как собственно «>человеческую активность. От этого зависит наиболее ценное и жизненное значение двери (в противоположность мосту). Оно состоит в том, что нет существенной разницы, в каком направлении кто-то пересекает мост, но есть огромная разница между интенциями «войти в дверь» и «выйти за дверь». А потому смысл двери радикально отличен от смысла окна, которое тоже есть связующее звено между внутренним пространством и внешним миром. Однако телеология окна практически полностью исчерпывается направлением «изнутри вовне». Окно существует для того, чтобы смотреть из него, а не в него. Благодаря своей прозрачности оно обеспечивает связь между внутренним и внешним почти в диахронной манере. Однозначность направления этой связи (вместе с тем ограничением, что пересечь его можно лишь взглядом) сообщает окну лишь часть выдающегося и глубокого смысла двери.
«>Конечно, в отдельных случаях исходная интенциональность двери претерпевает изменения. По мере того, как орнаментальные обрамления на внешней стене романских и готических храмов постепенно сужаются, заканчиваясь дверью, когда вход завершается рядом полуколон или фигур, которые стоят все ближе и ближе друг к другу, становится ясно, что такая дверь предназначена вводить вас внутрь, а не выводить наружу (последнее было бы досадным, хотя и неизбежным недоразумением). Всякий, кто входит внутрь, ведом этой структурой и движется под действием мягкого ненавязчивого импульса верной дорогой. (Предназначение колонн между дверью и алтарем основывается на той же функции. Их линии перспективы указывают нам путь, решительно ведут нас; этого бы не произошло, если бы мы воспринимали опоры как действительно параллельные финальная точка не отличалась бы от начальной, и не было бы никакого указания на то, где мы должны начать и где закончить. Так же как перспектива удивительным образом необходима для входа, она служит и указателем на выход. Через такой же сужающийся коридор колонн человек проходит от алтаря к двери как к конечной точке.) Лишь коническая внешняя форма двери обеспечивает отчетливое и недвусмысленное ощущение «вхождения». Но это, по сути, уникальный случай: символично, что для Церкви движение жизни безразлично, идет ли оно изнутри вовне или извне внутрь, должно быть завершено и отделено от иного, единственно и подлинно необходимого движения. Так же как жизнь на земной поверхности непрестанно разрушает мост между беспорядками вещей, она всегда существует в каждом «внутри» и каждом «снаружи», разделенными дверью. Через дверь жизнь движется из своего бытия-в-себе в мир и из мира в свое бытие-в-себе.
«>Таким образом, посредством Моста и Двери формы, доминирующие в динамике нашей жизни, получают устойчивое продолжение и зримые очертания. Как инструменты, они связаны с простым функциональным и целенаправленным элементом наших движений, но их форма словно «сгущается» в непосредственно убедительное пластическое произведение. Что касается отдельных оттенков в создаваемом ими впечатлении, мост демонстрирует то, как человек воссоединяет разделенность чисто природных сущностей; дверь то, как человек разделяет их единообразие и непрерывность. В общем эстетическом значении, которое мост и дверь приобретают благодаря своей способности превращать нечто метафизическое и одновременно функциональное в постоянное, следует искать основания их ценности для фигуративного искусства. Даже если частота их появления на живописных полотнах может быть приписана художественным свойствам их простых форм, то и здесь имеет силу загадочное сплетение чисто художественное значение и завершенность творения обнаруживают себя как наиболее чистое воплощение невидимого духовного или метафизического смысла. Для обычных графических параметров формы и цвета, скажем, человеческого лица достаточно портретного сходства, схватывающего внешние следы его витальности и духовных характеристик.
«>Так как человек существо, соединяющее и разъединяющее, существо, не способное соединить, не разъ «>единяя, мы должны сначала представить себе обычное индифферентное существование двух берегов в их разделенности, чтобы затем соединить их мостом. Аналогичным образом человек есть ограниченное существо, не имеющее пределов. Обусловленность его существования-в-доме посредством двери означает, что он вырезал фрагмент из непотревоженного единства естественного опыта. Но по мере того как бесформенное размежевание становится Формой, его граничность обнаруживает свое значение и ценность лишь в том, что делает возможным движение двери: в возможности в любой момент выйти за этот предел в свободе.
«>Перевод В. Вахштайна
Материалы собраны группой SamZan и находятся в свободном доступе
Зиммель мост и дверь
Социология вещей (сборник статей)
Социология вещей и «поворот к материальному» в социальной теории
Она обнаружила, что компанию ей могут составить простейшие вещи: газета, языка которой она не понимала; застойный канал с нефтяными пятнами; уличные углы… Джин подумала, что вещи не составляют замену другим вещам, они существуют сами по себе…
Настоящий сборник посвящен проблематике соотнесения «социального» и «материального» в социологической теории. При его составлении мы решали две задачи, которые если и не противоречат друг другу, то находятся в весьма напряженных отношениях.
С одной стороны, мы постарались проследить историю концептуализации материального объекта в социальном теоретизировании, отобрав принципиально разнородные способы представления материальности средствами социологического воображения. Поэтому работы классика социальной мысли Георга Зиммеля соседствуют на страницах сборника с работами представителей современной социологии повседневности (И. Гофман), социальной антропологии (И. Копытофф), социологии знания (К. Кнорр-Цетина), истории права (У. Питц) и социологии техники (Б. Латур, Дж. Ло). Каждое имя здесь маркирует особый «конечный словарь», обладающий собственной метафорикой и логикой рассмотрения материальности. Другая наша задача – отражение современных дискуссий и новых исследовательских подходов, появление которых стимулировало рост интереса к проблематике вещи. Это интеллектуальное брожение, начавшееся около двадцати лет назад благодаря работам Брюно Латура и Карин Кнорр-Цетины, сегодня часто именуют «поворотом к материальному» (material turn)[1] по аналогии с «лингвистическим поворотом» (linguistic turn) и «поворотом к практике» (practice turn). Его основное требование звучит в духе хайдеггеровского императива «Относиться к вещи как к вещи» – это требование нередукционистской проблематизации вещности социального мира.
Две сформулированные выше задачи – представление вещи средствами социологического воображения и новая проблематизация вещности – не образуют единой «системы уравнений»; напротив, решение одной из них затрудняет решение другой. В частности, потому что «нередукционистское» отношение к вещам означает отказ от попыток дать материальным объектам привычную социальную интерпретацию.
«Что для респектабельных общественных наук означало бы дать природным феноменам социальную интерпретацию? – замечает Брюно Латур. – Показать, что кварк, микроб, закон термодинамики, инерциальная система наведения и т. п. в действительности суть не то, чем они кажутся – не подлинно объективные сущности внеположной природы, а хранилища чего-то еще, что они преломляют, отражают, маскируют или скрывают в себе. Этим „чем-то еще“ в традиции общественных наук непременно выступают некие социальные функции и факторы. Так, социальная интерпретация в конечном счете подразумевает способность заместить некоторый объект, относящийся к природе, другим, принадлежащим обществу, и показать, что именно он является истинной сущностью первого»[2]. Критический выпад Латура адресован, прежде всего, его оппонентам – последователям Пьера Бурдье, для которых всякая материальная вещь (от окружающих нас объектов повседневного обихода до космических летательных аппаратов) есть социальный конструкт, результат «объективации», порождение социальных отношений. В то же время аргумент Латура справедлив для всего корпуса теорий, опирающихся на незыблемую аксиому социологического мышления: «объяснять социальное социальным» (Э. Дюркгейм). Из этой аксиомы напрямую следует требование «редукции материального», его замещения «социальным» и объяснения социальным же – социальными функциями, повседневными практиками, общественными отношениями, взаимодействиями и коммуникациями. Поэтому социологу так легко дается представление вещи в образе «ансамбля социальных отношений», «результата объективации», «фетиша» или «оснащения повседневных практик».
Социологическое воображение подсказывает: вещь может быть описана на языке социологии только как маркер, знак, идентификатор социального явления, скрытого от глаз, но проявляющего себя в данном конкретном материальном объекте. Дорогой автомобиль – знак классового статуса, дом аборигена – проекция его представлений об устроении вселенной, телефон – материализация узла коммуникационной сети, космический корабль – признак технологического развития общества, предметы обстановки – реквизит в спектакле, именуемом «повседневными взаимодействиями». Ряд может быть продолжен: социология декодирует вещи, проблематизируя их социальные «означаемые» и одновременно делая непроблематичными их материальные «означающие». «Поворот к материальному» предполагает отказ от подобной логики рассуждения – зримая и осязаемая вещь не должна в конечном итоге редуцироваться к нематериальной «социальной вещи».
Если принять это требование адептов нового «поворота», наша задача № 1 – упорядочить существующие концептуализации материального объекта – выглядит как коллекционирование заблуждений, летописание истории «подмен» и продолжение «развеществления» мира, совершаемого от поколения к поколению авторами-социологами. Если же мы отказываемся признать необходимость «переосмысления материальности» и поиска новых способов проблематизации вещи, тогда наша задача № 2 выглядит сомнительно: не следует лишний раз покушаться на аксиоматические основы дисциплины; всякий «поворот» – это не столько «поворот к…», сколько «поворот от…».
И все же, почему пристальное внимание к материальным аспектам социального мира трактуется как угроза аксиомам социологии? Почему обращение к материальности социального, по замечанию К. Кнорр-Цетины, «требует весьма значительного расширения социологического воображения и словаря… и осуществить его… серьезная задача, встающая сегодня перед социальной теорией»[3]?
Один из возможных ответов состоит в том, что социология изначально формируется как наука о «нематериальном». Все классические социологические проекты – те, в которых закладывалась аксиоматика дисциплины, – проводили четкие границы между областями «социального» и «несоциального». Само «социальное», как центральная объяснительная категория социологии, обязано своим рождением попыткам преодоления декартова дуализма между психическим (res cogitans) и материальным (res extensa). Очевидно, если различение, сформулированное Декартом, исчерпывающе, социологии места не остается: либо ее предмет относится к физическому миру и находится среди «протяженных вещей», либо он локализован в мире res cogitans и мало чем отличается от предмета психологии[4]. Право на автономию у социологии появляется лишь тогда, когда «социальное» обнаруживает свою суверенность, независимость от материального и психического. (Подтверждением этому служит замыкание каузальных рядов в дюркгеймовской формуле «объяснения социального социальным».) Суверенизация социологии идет параллельно ее размежеванию с психологией и естественными науками, а значит, неразрывно связана с де-психологизацией и де-материализацией ее предмета.
Один пример из истории социологии – в неокантианских теоретических проектах М. Вебера и Г. Зиммеля картезианскому дуализму противополагается идея мира смыслов, как пограничного царства, расположенного между миром ценностей и миром бытия (Г. Риккерт). Именно в нем локализован предмет социологии. Смысл, по выражению Г. Риккерта, есть нечто «независимо противостоящее этому миру». Вебер стоит на тех же позициях: смысл примера на вычитание не содержится в бумаге, на которой этот пример написан (равно как не содержится он и в «психике» решающего его ученика). И психическое, и материальное остаются в мире бытия, тогда как социальное принадлежит царству смыслов, которое данному миру независимо противопоставлено. Таким образом, социология отказывается от изучения «вещей per se», ограничив предмет своего исследования их социальными смыслами. Вернуть в социологическое рассуждение вещность, значит разомкнуть каузальные ряды, отказаться от признания суверенитета социального, а вместе с ним – от самостоятельности социологии.
См. например: Pels D., Hetherington K., Vandenberghe F. The status of the object: performances, mediations and techniques // Theory, Culture and Society. 2002. Vol. 19. № 5 / 6.
Георг Зиммель
Биография
Немецкого философа и социолога Георга Зиммеля прославили труды, посвященные истории, этике, эстетике и культуре. Мужчина занимался теорией социального взаимодействия и стал одним из основателей конфликтологии. Исследователь пользовался уважением при жизни, но по достоинству основные идеи Зиммеля были оценены во второй половине ХХ века.
Детство и юность
Георг родился 1 марта 1858 года в Берлине. Родители, евреи по национальности, решили сменить веру, и мать обратилась в лютеранство, а отец — в католичество. Сын принял религию матери. Это не помогло ученому избежать проблем, с которыми он столкнулся впоследствии из-за антисемитских настроений.
Отец Эдуард Мария Зиммель преуспевал в коммерции, и семья, где росли семеро детей, ни в чем не знала нужды. Он владел компанией Chocolaterie Simmel, поставлявшей кондитерские изделия ко двору короля Пруссии. Мужчина умер, когда сыну исполнилось 16 лет. Мать не смогла справляться с жизненными тяготами, и Франц попал под опеку Юлия Фридлендера, друга семьи. Тот обеспечивал молодого человека, платил за его образование в Берлинском университете, куда Георг поступил 1876 году, окончив классическую гимназию. В вузе Зиммель стал изучать философию.
Цикл обществоведческих наук в университете читали выдающиеся преподаватели и ученые Иоганн Густав Дройзен, Теодор Моммзен, Мориц Лацарус, Хейман Штейнталь. Вдохновленный их примером, упорный и одаренный студент занимался научной работой, писал статьи и предпринял попытку защитить диссертацию, однако сразу это не удалось. Георгу отказывали без объяснения видимой причины, но было очевидно, что против молодого исследователя сыграла его национальность.
Проявив настойчивость, в 1885 году Зиммель все же получил ученую степень, защитив диссертацию на тему «Учение Канта о пространстве и времени». Мужчина остался преподавать в альма-матер, однако не имел там постоянной ставки, получая доход только от взносов студентов, которые были готовы платить за его лекции. Будучи энергичным оратором с оригинальными мыслями и интересной манерой изложения, Георг пользовался успехом у аудитории и заработал славу и успех среди учеников.
Однако академическая карьера Зиммеля продвигалась с трудом. Ему годами приходилось мириться с низкой должностью приват-доцента, даже добившись профессорского статуса, в университете философ все еще оставался внештатной единицей.
Личная жизнь
Супругой Зиммеля стала художница и писательница Гертруда Кинель, на которой мужчина женился в 1890 году. Жена писала книги под псевдонимом Мария Луиза Энкендорф. В 1891-м у пары родился единственный сын Ганс, ставший врачом. Его дочь Марианна, внучка Георга, стала известным психологом.
Дом семьи в Шарлоттенбург-Вестенде стал местом встреч для берлинской интеллигенции, там нередко можно было увидеть Макса Вебера, Райнера Марию Рильке, Эдмунда Гуссерля.
Личная жизнь Зиммеля перестала быть безмятежной после встречи со студенткой Гертрудой Канторович. Девушка, изучавшая историю искусств и занимавшаяся поэзией, стала помощницей ученого, а в 1904 году родила от него дочь Ангелу. Этот факт биографии ученого удавалось скрывать до самой смерти.
Философия
Наследие Зиммеля разнообразно по жанрам и спектрам тем. Ученый взял курс на междисциплинарные исследования, а потому его труды касаются одновременно нескольких сфер: философия, культура, история, социология. Случайная выборка библиографии позволяет увидеть, насколько обширные и несвязанные между собой проблемы пытался анализировать автор. «Философия денег», «Большие города и духовная жизнь», «Проблема исторического времени», «Понятие и трагедия культуры» раскрывают только часть интересов мужчины.
Философ занимался наукой об обществе, рассматривая формы человеческого взаимодействия, социальные конфликты, женскую культуру и развитие индивидуальности за счет утраты единства. Ученого беспокоили усиливающийся разрыв между формами и содержанием современного общества, обреченного расплачиваться за свободу одиночеством.
Вслед за Карлом Марксом Зиммель говорил об отчуждении работника и продуктов его труда, но в отличие от автора «Капитала» интересовался скорее психологическим, нежели социально-экономическим аспектом этого процесса.
Говоря о соединении и разъединении как о ключевых процессах социальной жизни, Георг оперировал понятиями моста и двери, которые иллюстрируют стремление человека проложить дорогу между двумя местами и ограничить пространство, разделив его на внутреннее и внешнее.
Имя Зиммеля неразрывно связано с исследованием общественных конфликтов, которые он рассмотрел в труде «Социология: исследование форм обобществления». Ученый заложил основу современной конфликтологии, и его идеи впоследствии развил немецко-американский социолог Льюис Козер.
Смерть
Впервые постоянную штатную работу ученому удалось получить в 1914 году. Профессора пригласили преподавать в Страсбургский университет, и он переехал жить и работать во Францию, оборвав связи с берлинским научным сообществом. Здесь прошли последние годы жизни Зиммеля, который с началом Первой мировой войны остался без работы из-за закрытия университета. В уединении он сосредоточился на написании книги. 28 сентября 1918 года Георга не стало. Причиной смерти стал рак печени.
