Где находится скульптура древо жизни эрнста неизвестного
  Эрнст Неизвестный
Эрнст Неизвестный: меня поймут через 200 лет
В Москве решено поставить «Древо жизни» Эрнста Неизвестного. Оно будет стоять напротив СЭВа. Мастер придумал монумент в 56-м, во время «венгерских событий», все эти годы работал над ним — тут и там. «Древо жизни» скульптор считает своей главной работой. Скульптура еще не готова. Неизвестный ее доделывает в своей студии на острове Шелтер, под Нью-Йорком. Тем временем Москва уважительно ждет, пока мастер закончит работу.
О «Древе жизни» — и просто о жизни — Эрнста Неизвестного на его острове расспрашивал наш специальный корреспондент Игорь Ъ-СВИНАРЕНКО.
До дома Неизвестного ехать от Манхэттена часа два-три, смотря по пробкам. Через весь Лонг-Айленд, а там въезжаешь на паром. Груженный машинами кораблик переплывает узкий морской пролив, летят свежие соленые брызги, и не дай Бог вам попасть в закат — еще больней будет расставаться с этой замечательной картинкой. Через десяток коротких минут плавания упираешься в чистенький, ухоженный островок, населенный тихими снобами, ушедшими на покой миллионерами, важными молодыми людьми с дорогими манерами — и знаменитым русским скульптором.
Дом его совершенно, вызывающе неамериканский. Он с высоченным десятиметровым потолком на деревянных колоннах, с громадным пространством посреди и всего двумя спальнями. К дому пристроена студия, высокий цилиндрический зал с галереей поверху. К балкам галереи привязаны канаты, они поддерживают «Древо жизни»; оно пока гипсовое и потому хрупко. У двери из дома в студию стоят запачканные мелом стоптанные кроссовки и изношенные туфли, пар пять; Эрнст совершенно по-советски заставляет всех переобуваться, чтоб не таскали гипсовую пыль в дом.
«Древо жизни»: 7 метров, 700 деталей, 2000 год
Если смотреть на «Древо» издалека, с лужайки через открытые ворота, невнимательным глазом — так оно такое же, что и четыре года назад, когда я его видел в прошлый раз. А если подойти поближе, видишь новое: вот фигура Христа, например, вставлена, еще женские фигуры, еще головы и маски. А в углу кишиневский беженец Коля Мельников, помощник Неизвестного, шлифует здоровенную розу, высеченную из метровой гипсовой глыбы (похоже, это от известной любви скульптора к «Розе мира» Андреева).
— Тут уж тысяча фигур! — гордится Неизвестный.— Я не считал, но 700 есть точно.
— Это искусствоведы будут считать.
— Это не искусствоведы будут считать, это литейщики будут считать. А искусствоведам надо будет изучать это. Всерьез.
Эрнст, в перепачканной мелом рабочей куртке, присел на деревянный раскладной стульчик у подножия «Древа». Наверху, на лесах, под его надзором трудится зубилом американский студент, он учится на скульптора и тут подрабатывает. Внизу, у не нанизанного пока на свой стебель бутона ослепительной гипсовой розы, старается Коля — в шляпе, сложенной из старой газеты. В высокие окна, которые по всей окружности студии, льется мощный южный свет: Шелтер вместе с Нью-Йорком — вот ведь повезло! — разместился на теплой широте Баку (наравне с Мадридом, Везувием и Пекином).
— Коля, можно у тебя стрельнуть сигареточку? — кричит маэстро.
Коля приносит тонкую слабенькую Marlboro light.
— Я начал это работу еще во время венгерских событий. Тогда она мне как бы. действительно приснилась. Когда я говорю «приснилась», не нужно это воспринимать прямо. Я вообще работаю вот так вот. я лежу, допустим, и где-то между явью и сном вижу какую-то картинку, куда вставить. Это не сон. Это мой метод работы.
Как сын утопизма, как студент Татлина, я мечтал о строительстве голубых городов. Грандиозные утопические идеи меня захватывали. Я мечтал, что поставлю свое «Древо жизни» к 2000 году человеческой цивилизации. Это, думал я, будет огромное сооружение, в котором разместится ООН. Жизнь делает поправки — видимо, не стоит строить вавилонские башни. И теперь будет наоборот: не ООН в нем, а оно в ООН (я для них сделал вариант). И в этом есть какая-то истина.
Эта скульптура делается необычайно тяжело. Здесь была задана идея — семь мебиусов в виде сердца, высотой семь метров. Этот сквозной архетип не менялся. Но внутри этого архетипа все менялось в зависимости от моего состояния и фантазии. Одно дело — стереть с холста, а другое дело — вылепить скульптуру и потом менять куски (у меня полный гараж убранных деталей). Свободный поток сознания продолжается. Это необычно для скульптуры, ведь скульптура — дорогостоящее дело. Сейчас я подсчитал, что вложил 800 тысяч в эту работу — своих денег. В скульптуре так не работают. Но я так работаю!
Роден сказал одну забавную вещь. Его спросили: когда скульптура считается оконченной? Он ответил: когда приходит человек, который будет ее отливать.
Сейчас эта модель приближается к концу! Вот-вот должен прийти формовщик. Это будет скульптура, остановленная на бегу.
«Не собираюсь занимать в России ничьего места»
— Эрнст Иосифович! А как дело-то было, как решение принималось об установке «Древа» в Москве?
— Я нашел понимание у Лужкова. Я с ним на дне рождения у Зураба Церетели познакомился. После я был гостем мэрии на 850-летии Москвы, я с ним говорил об этой работе.
— А Церетели не возражал?
— Абсолютно исключено, чтоб он был против. Зачем, почему?
— У него ведь взгляд на скульптуру такой, что. очень многим его взгляд и его работы не нравятся! Вы, наверное, слышали, как его в Москве ругают?
— Вы знаете, я в это вмешиваться не хочу. Во-первых, я не видел, а во-вторых, не люблю оценивать коллег. Я сам настрадался от оценок коллегами, потому всегда уклонялся от оценок. Я не хочу высказываться ни в положительном, ни в отрицательном смыслах.
— Как, неужели вы не видели «Царя на стрелке»?
— Видел.
Он задумался и продолжил мысль, только не мою частную, про Церетели, а свою общую о месте художника на родине:
— Ежу понятно, что я не собираюсь занимать в России ничьего места. Чтоб в России занять чье-то место, надо находиться там. В среде, в ситуации — художественной, социальной. Мне все-таки 72 года. И мне есть что делать здесь.
Лужков отольет «Древо» за год
— Вот вы говорите «здесь»; вы и отливать хотите здесь?
— Да, думал отливать здесь и везти по частям. Я думал, что российская технология недостаточно созрела для того, чтоб отливать такие сложные вещи. Но ведь Церетели для храма Христа Спасителя сделал же двери в России! Они, конечно, менее сложные, но отлиты замечательно.
— А расходы прикидывали?
— Нет. Смету, деньги — это должно дать правительство России.
— А что со сроками?
— Здесь отливать собираются два года, а я хотел к 2000 году. Но когда я разговаривал с Лужковым, с Юрием Михалычем, он сказал: «Мы отольем в год». Он очень компетентный человек в этом плане. Храм построил.
— Вы, кстати, что про храм Христа Спасителя думаете?
— За одно это Лужкову надо поставить памятник! Достаточно построить этот храм, чтоб войти в русскую историю. Это не материалистическая структура, а это свидетельство того, что невидимое гораздо важнее видимого. Ломайте, сволочи, не ломайте, а это все равно будет!
Я не сравниваю свою работу с храмом Христа Спасителя, пускай история скажет. Но. Если «Древо» встанет, это будет еще одним свидетельством того, что невидимое гораздо важнее видимого. Это станет в Москве, где разрушены все мои работы. Где я столько претерпел. И будет доказательством того, что никогда не надо подчиняться логике карьеры.
— А место для «Древа» нравится вам? Подходящее?
— Хорошее место. Напротив СЭВа — место просматривается с дороги, и там несколько уровней, с разных будет будет открываться. Насчет размера: семь (символичная цифра) метров — это для города немного. И это накладывает на меня ответственность. Если бы это было увеличено, то масштаб скрадывал бы недостатки деталей. А так люди смогут рассматривать детали, все увидят.
Удачи в труде
— За то время, что у вас не был, у вас не только «Древо жизни» продвинулось.
— Да. За это время я поставил Магадан. И сделал Элисту. И поставил «Ребенка» в Одессе. И сейчас закончил монумент для Тбилиси, памятник моему ближайшему другу Мерабу Мамардашвили.
Счастье в личной жизни
— И еще вы ведь женились!
— Да! Я женился в 95-м. Вот 12 октября мы справляли день рождения Ани и два года совместной жизни. Мы в мэрии расписывались, а в церковь пойдем еще.
Я очень признателен Ане за то, что она мне открыла другую сторону жизни, которую я практически не знал: быть мужем и быть ответственным.
— Вы были же раньше женаты!
— Да. Но я никогда этого не ощущал. Просто в силу, возможно, специфики моей биографии.
— Анина дочка — как у вас с ней складываются отношения?
— Она меня еще немножко не то что смущается, но дистанция существует. Но в принципе у нас прекрасные отношения. Девочка невероятно талантлива, невероятно высокий IQ, она гениальна. Занимается балетом, музыкой. Очень красивая девчонка. А сейчас я наблюдаю, как растет ребенок. Это очень интересно. Какие-то изменения, почти толчковые. Буквально в течение недели — уже другой человечек. Я в зрелом возрасте познаю то, что люди должны познавать в 30 лет.
Я никогда раньше не видел, как растут дети. Хотя у меня дочка возраста Ани, даже старше. Но — это выпадало из моего поля зрения. В России была собачья жизнь, не до этого было. Конечно, я что-то помню.
Впрочем, не люблю, когда люди оправдывают свое хулиганство тем, что они творческие люди. Думают, что могут себя вести как угодно. Один мой помощник говорил: он изменяет жене, потому что он художник.
— Скажите, а великий художник-атеист бывает?
— Великих художников-атеистов не было. Дело в том, что нужно обладать некоторой скромностью. Не нужно себя считать исключительным, оторванным от полета уток, от изменения звезд, от приливов и отливов.
Единственное существо, которое вдруг возомнило,— это человек. Это не значит, что ты назначен Богом! Это глупости, Бог никого не назначает.
— А что он делает?
— Принимает.
Мысли о вечном: 200 лет — не срок
— Самое большое творческое чувство, которое может испытать человек — при том, что, наверное, я не испытал творческого чувства Микеланджело или Бетховена,— это чувство не бунта, а покорности. Дело в том, что самое высокое человеческое чувство, переживание — это чувство иерархии. Не иерархии социальной, а. Вот дерево растет. Я родился — я умру. В этой плоскости иерархия.
Я умру, возможно, скоро. Но вы будете распутывать мое «Древо жизни» еще много-много лет.
Мне сказал один академик: «Эрнст, мы вам признательны, вы дали работу аспирантам на 200 лет. Заработок на 200 лет».
— 200 лет — хороший срок!
— Нет, ма-аленький.
Древо жизни на пустошах безумия
Эрнст Неизвестный хотел, чтобы каждая его скульптура была беременна им
Об авторе: Анна Берсенева (Татьяна Александровна Сотникова) – писатель.
Переплетение семи лент Мёбиуса, соединяющих тысячи лиц и символов, образуют аллегорическое дерево в форме человеческого сердца («Древо жизни» Эрнста Неизвестного). Фото с сайта www.mos.ru
Ехали в Центральный дом литератора на вечер памяти Эрнста Неизвестного. Слушали, как по радио рассказывают, что впервые-де за 129 лет разверзлись хляби небесные, поэтому Яуза вышла из берегов и Москва утонула. На самом деле шел обычный долгий дождь, множество мы в Москве таких видели, и куда как подольше и посильнее тоже видели множество. Сквозь тонкую сетку этого обычного летнего дождя вырисовывался облик новой Москвы. Он еще не был завершен, этот облик, еще виднелись тут и там по Садовому кольцу штабеля неоприходованной плитки, но суть его уже была понятна. Бескрайние тротуарные пустоши, на которых запрещено играть на домрах и звончатых гуслях, запрещено петь, рисовать и протестовать, продавать цветы, газировку и мороженое, вообще делать что-либо, относящееся к живой жизни. На которые никто не вынесет на парижский лад ресторанные столики, потому что невозможно в Москве с ноября по апрель сидеть за уличными столиками, особенно на Садовом кольце, да и нет там в каждом доме милого недорогого ресторанчика, нет и не появится, потому что даже те редкие и дорогие, которые есть, закрываются один за другим. Мертвое, зачищенное, непонятно для кого предназначенное пространство, в котором глаз невольно ищет дорогостоящие надгробия. Но и тех нет. Ничего нет.
Я представила, как все это будет выглядеть зимой, когда по этим пустошам вообще будет скользить только поземка, и меня охватила тоска.
Но до Центрального дома литераторов кое-как добрались все же. Выступающих было мало. Непристойно мало, я бы сказала, особенно учитывая, что в Москве живут те, кто знал Неизвестного, дружил с ним. Они могли бы прийти и рассказать о нем, мне кажется, несмотря даже на то, что в городе сделано все, чтобы поход в центр являлся для пожилых людей физическим подвигом.
Юрий Каннер, президент Российского еврейского конгресса (а именно РЕК и режиссер-документалист Елена Якович организовали этот вечер), сказал, что у него была огромная потребность куда-то принести цветы в память о великом соотечественнике. Цветы стояли на сцене под портретом. А Елена Якович напомнила о том, что хорошо было бы принести ему цветы на Новодевичье. Да, члены семьи, наверное, в любом случае захотели бы, чтобы он покоился поближе к ним, в США. Но ведь Новодевичье и не предлагалось, даже в голову никому не пришло.
Единственное официальное лицо, приславшее письмо к собравшимся на единственный в России вечер памяти Эрнста Неизвестного, – мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман. Неизвестный был свердловчанином, и Ройзман посчитал важным написать, что его помнят, его именем назовут в Екатеринбурге улицу и художественную школу.
Примерно об этом говорила Ирена Лесневская – что она должна была бы выступать пятой или шестой, потому что есть люди, знавшие Эрнста гораздо более близко. Но то, что она говорила о нем, а еще более о времени, когда его талант приобретал признание, – чрезвычайно важно.
Она вспоминала, как начинались 60-е. Вовсю звенела Оттепель, жизнь – яркая, творческая – не прекращалась в Москве ни на минуту. Вечерние посиделки и горячие споры в Центральном доме работников искусств и на других официальных площадках (тогда, впрочем, таких слов не знали) плавно перетекали в посиделки и споры ночные, происходившие на площадках неофициальных, чаще всего в мастерских художников. Так и она, молодая и несоветская, «перетекла» однажды в мастерскую Эрнста Неизвестного. Это он ее «несоветской девушкой» и назвал, кстати, в ту же минуту, когда увидел и начал рисовать.
Слушая Ирену Стефановну, я вдруг поняла, что все это было тогда ровно так же, как сейчас. Они гуляют по любимой своей Москве, шлепают по дождевым лужам и поют беспечные песенки в метро, как в фильме Данелии, они молоды, все плохое, безусловно, в прошлом, они переполнены внутренней свободой, а значит, преобразят и мир вокруг них, принеся в него свободу внешнюю, ведь именно так это устроено, у них огромное будущее в своей стране, потому что они – ее яркие дети, плоть от плоти ее… И после всего этого – десятилетия застойной мертвечины, а вместо внешней и внутренней свободы – внешняя и внутренняя эмиграция. Никто из них в это не то что не верил – даже представить этого не мог. А вышло так.
Сознавать это сейчас, глядя на точно таких же юных существ где-нибудь в Парке Горького, – невыносимо.
К концу вечера пришел Евгений Евтушенко – один из тех, кто Эрнста знал, любил и защищал перед партийным начальством. И, едва поднявшись на сцену, бросил в зал обвинение: вы равнодушны, вас не возмущает несправедливость! Пока оторопевшие люди пытались понять, в чем заключается их равнодушие к Эрнсту Неизвестному, выяснилось, что Евтушенко имеет в виду отстранение вдовы Булата Окуджавы от заведования его музеем. Неясно, как долго он обвинял бы собравшихся в том, что они не вышли на защиту штатного расписания, и зачитывал бы свои статьи и стихи на эту тему, но тут возмущенная Ирена Лесневская напомнила, что он вообще-то имеет полную возможность предъявить свои страстные обвинения не ни в чем не повинным людям, которые пришли на вечер памяти Неизвестного, несмотря на повседневный ужас, в котором вынуждены жить, а людям других властных полномочий, которые все это, собственно, и сотворили.
Вообще-то Эрнст Неизвестный устраивал в своей жизни немало скандалов, так что скандал на вечере его памяти был бы даже и органичен… Если бы все эти обвинения непонятно кому, непонятно в чем и непонятно зачем не стали бы еще одной деталью общей фантасмагорической картины, в которой нет ни верха, ни низа, ни дна.
В бессмысленной пустоте городских пространств. В том, что главную скульптуру Эрнста Неизвестного, его великое «Древо жизни», можно увидеть в Москве лишь случайно, так умело оно упрятано. В сообщении, которое мы слушали по радио, возвращаясь с вечера его памяти, – о том, что стране явлен проект «Единая Евразия», согласно которому за 240 млрд долл. предлагается связать Сибирь и Арктику дирижаблями. Во множестве других сообщений такого же рода, цель которых, кажется, лишь одна: погружение больших человеческих масс в интеллектуальное и моральное безумие.
Главное, что понимаешь, когда видишь скульптуры Неизвестного или смотришь фильм о нем: безумию нужно противостоять. Нельзя позволить ему влиться в твое сознание, внушить тебе ядовитую уверенность, что не существует-де ни добра, ни зла, что у убийц своя правда, что черное есть белое, война есть мир, а мертвечина есть единственно правильная жизнь.
Не поддаться логике безумия, не счесть его нормой – самое малое, что может сделать каждый. Но это каждый сделать обязан.
ngasanova
ngasanova Вспомнить, подумать.
«Известный Неизвестный»
Это не только выдающийся скульптор, но и фронтовик.
Монументальные памятники, созданные этим выдающимся мастером, разбросаны по всей Земле – от северных регионов России до Египта, от Вашингтона до Москвы.
«Для меня дело не в правде, а в подлинности. »
«Отец — белый офицер, мать — биолог и поэтесса. Наконец, сам я, солдат и офицер, прошедший всю войну…»
Родился в семье врача Иосифа Моисеевича Неизвестного и детской поэтессы Беллы Абрамовны Дижур (1903—2006), репрессированных в 30-х годах.
В возрасте 17 лет Неизвестный записался добровольцем в Красную Армию. В конце Великой Отечественной войны был тяжело ранен и находился в состоянии клинической смерти. Неизвестный был посмертно награждён Орденом Красного Знамени, и его матери было послано официальное уведомление о его смерти. Но Неизвестный выжил.
«Я воевал в составе Второго Украинского фронта. Был контужен, был ранен, последний раз — очень тяжело. Был награжден, один раз посмертно, орденом “Красная Звезда», который достиг меня лет через 25»
Лейтенант Неизвестный Эрнст.
На тысячи верст кругом
равнину утюжит смерть
огненным утюгом.
Но взводик твой землю ест.
Он доблестно недвижим.
Лейтенант Неизвестный Эрнст
идет
наступать
один!
В 1947 году Неизвестный поступил в Академию искусств в Риге. Затем он продолжил своё образование в Суриковском институте в Москве и на факультете философии Московского университета.
После войны тяжелые послевоенные годы, университет.
И там занятия, в том числе и катакомбной культурой.
«Понятием “катакомбная культура» воспользовались я и мои друзья в 1949 году для того, чтобы определить, чем мы хотим заниматься. Я в то время учился в Академии художеств и одновременно на философском факультете МГУ и обнаружил, что при существующей системе образования мы, после огромных трудов и нагрузки, выйдем из университета безграмотными людьми. О Ленине мы узнавали от Сталина, о Марксе мы узнавали от Ленина и Сталина, о Дюринге мы узнавали из “Анти-Дюринга»». Но тогда и знание было политикой, поэтому все разыгрывали веселых пьяниц.»
В Институте имени Сурикова Академии художеств СССР Эрнст Неизвестный был хорошим студентом. Работа третьего курса получила международную медаль и была приобретена Третьяковской галереей. Работа пятого курса “Строитель Кремля Федор Конь» была выдвинута на Сталинскую премию и куплена Русским музеем.
«Такие могикане соцреализма, как скульптор Манизер, мой профессор, которого я глубоко уважаю до сих пор, ко мне очень хорошо относились. Кроме того, я не гнушался работой помощника скульптора ни у кого: ни у Меркулова, ни у Вучетича, ни у Томского, ни у других крайне официальных художников. Я был идееносен, я много им подсказывал, выполняя не только обычную черновую работу, делал эскизы, и они меня рассматривали как своего, как некоего преемника и продолжателя, будущего академика. Все это давало мне основания для гладкой карьеры».
«Разногласия с соцреализмом в институте возникали в первую очередь у фронтовиков. Многие из этих молодых людей были даже коммунистами, но их переживания, их жизненный опыт не соответствовали гладкописи соцреализма. Мы не теоретически, а экзистенциально выпадали из общепринятого, нам требовались иные средства выразительности. На меня выпала судьба быть одним из первых, но далеко не единственным. К тому же кругу относились Юрий Васильев, Оскар Рабин, Сидур и другие.
После смерти Сталина, когда началось некоторое послабление, я показал несколько своих экспериментальных, полуэкспрессионистических работ на молодежных выставках: в том числе “Война это» и “Концлагерь». Это вызвало чудовищный гнев и художественных властей, и идеологических».
«Первые мои работы назывались “Война это». Я воспринимал войну не как парад победы, а как трагическое, противоречивое и противоестественное человеку явление. Так возникла эта серия. Часть человека превращаясь в машину, в железо, которое олицетворяло войну, которое входило в плоть, как боль. Потом эта тема переросла в тему “Роботы и полуроботы», где человек уже сознательно боролся с мертвым металлом, потом это переросло в “Гигантомахию», затем в «Древо жизни». Человек уже овеществлен в делах своих, он породил вторую природу, предметы, продолжающие его руки, мозг, глаза, нервы и сердце, и задача изобразительного искусства в современном мире — создать некие всеединые символы и метафоры, чтобы показать растерявшемуся от обилия информации человеку ценность и беспредельность человеческого “я»».
После смерти Хрущева к Эрнсту приехал Сергей Хрущев с просьбой сделать надгробие на могиле отца.
«“Я знаю, — сказал я, — что найдутся такие, кто обрушится на меня за мое решение. Я считаю, что это месть искусства политике. Впрочем, это — слова! В действительности, я считаю, что художник не может быть злее политика, и поэтому соглашаюсь. Вот мои аргументы. А какие у Вас аргументы: почему это должен делать я?» На что Сергей Хрущев сказал: “Это завещание моего отца»».
В 1976 Эрнст Неизвестный уезжает из СССР «из-за эстетических разногласий с режимом», как он сам определил причины отъезда.
Поэтому Неизвестный был выслан из СССР в Швейцарию.
«Что такое «Древо жизни»? Это семь витков Мебиуса, сконструированных в форме сердца. Для меня символы и знаки — не пустое место. В Библии “древо» синоним “сердца», а “сердце» синоним креста. Таким образом, “Древо жизни» объединяет эти три понятия. будут очень значимы».
«Все это — попытка совместить несколько начал, попытка совместить вечные основы искусства и временное его содержание. Низменное, жалкое, ничтожное соединяется постоянно и вечно в вере, чтобы стать благородным, величественным, осмысленным».
Сегодня Эрнст Неизвестный профессор философии Колумбийского университета, действительный член Шведской королевской академии наук, Нью-Йоркской академии искусств и наук и Европейской академии искусств, естественных и гуманитарных наук.
В Уттерсберге (Швеция) устроен музей «Древо жизни», посвященный творчеству Неизвестного.
В Уттерсберге (швед. Uttersberg) (Швеция) музей скульптур Неизвестного.
В октябре 2004 г. Эрнст Неизвестный «посадил» в Москве свое «Древо жизни» – в вестибюле торгово-пешеходного моста «Багратион». Это семиметровое раскидистое «Древо жизни», в кроне которого можно разглядеть христианское распятие и ленту Мебиуса, портреты Будды и Юрия Гагарина, сюжет изгнания из рая и эзотерические символы. На фото: фрагмент скульптурной композиции «Древо Жизни».
По эскизам Эрнста Неизвестного выполнены: главный приз Всероссийского телевизионного конкурса ТЭФИ – статуэтка Орфея и приз российской независимой премии «Триумф» – статуэтка «Золотой Эльф», а также призовая статуэтка народной премии «Светлое прошлое». На фото: статуэтка ТЭФИ.
В 1996 году Неизвестный закончил своё монументальное (высотой в 15 метров) произведение «Маска скорби», посвященное жертвам репрессий в Советском Союзе. Эта скульптура установлена в Магадане. В этом же году Неизвестный удостоился Государственной премии Российской Федерации.
В 2003 году в Кемерове на берегу реки Томь был открыт монумент «Память шахтерам Кузбасса» работы Эрнста Неизвестного.
Животные жизнь берут.
Лишь люди жизнь отдают.
Единственная Россия,
единственная моя,
единственное спасибо,
что ты избрала меня.
Лейтенант Неизвестный Эрнст,
когда окружен бабьем,
как ихтиозавр нетрезв,
ты спишь за моим столом,
когда пижоны и паиньки
пищат, что ты слаб в гульбе,
я чувствую,
как памятник
ворочается в тебе.
Я голову обнажу
и вежливо им скажу:
«Конечно, вы свежевыбриты
и вкус вам не изменял.
Но были ли вы убиты
за родину наповал?»
