В первой части воспоминаний автор рассказывает о своем детстве, учебе в гимназии, юнкерском училище, Академии Генерального штаба и о своей службе в царской армии.
Воспоминания А.А.Самойло рассчитаны на офицеров Вооруженных Сил и широкие круги гражданских читателей.
Александр Александрович Самойло
ДЕТСТВО И ГИМНАЗИЧЕСКИЕ ГОДЫ
«Nescire, quid, antequam natus sis, acciderit, id est semper esse puerum».[1]
Я родился в Москве в октябре 1869 года. Мой отец в то время был военным врачом во 2-м гренадерском Ростовском полку, стоявшем в Москве в Спасских казармах. Он хорошо владел языками, отлично знал математику. Склонность к этому, вероятно, была унаследована им от своего отца, моего деда, бывшего в звании профессора математики директором Смоленской гимназии.
По генеалогическим изысканиям одного из моих родственников — литератора, не имевшего, по-видимому, в свое время более существенных занятий, — род наш известен еще со времен кошевого атамана, а затем и гетмана запорожского войска Самойло-Кошка (Самийло-Кiшка). Последний родился в 1530 году в г. Каневе, в семье простого казака, в тревожную пору непрерывных татарских набегов. После смерти в 1564 году гетмана Вишневецкого, сброшенного турками на острые колья, Самойло-Кошка был выбран сначала кошевым атаманом, а затем гетманом. Двадцать шесть лет он провел в плену у турок прикованным к галерам. После побега из плена в 1602 году убит в национально-освободительной войне с поляками.[2]
В ряде литературных источников особенно отмечается популярность Самойло-Кошки как прославленного казака, который вывел невольников из турецкого плена. Читая еще мальчиком думу о Самойло-Кошке, я очень гордился его боевыми подвигами и в порыве ребяческого тщеславия всерьез сожалел лишь о том, что он был просто убит в бою, а не зажарен поляками и даже не посажен на кол турками.
Деятельность Самойло-Кошки была заметной страницей в истории Украины и осталась в летописях героической борьбы украинского народа против польско-шляхетского порабощения, за единство с братской Россией. Имя его стоит в одном ряду с замечательными именами предшественников славного Наливайко и доблестного Богдана Хмельницкого.
В настоящее время фамилия Самойло уникальна. Один из моих двоюродных братьев в связи с этим попал однажды в забавное положение. Он ехал куда-то по железной дороге и, проснувшись ночью, в купе на верхней полке увидел над своей головой незнакомый чемодан с надписью «Самойло». Уверенный, что никакого другого Самойло здесь не может быть, он решил, что чемодан принесла провожавшая его сестра, но забыла предупредить об этом. Едва он снял чемодан, чтобы рассмотреть его поближе, как пассажир, лежавший на соседней полке, с крайним возмущением воскликнул: «Зачем это вы по ночам копаетесь в чужих вещах?»
Объяснение, грозившее скандалом, завершилось родственными объятиями: второй Самойло оказался двоюродным братом первого. Но, живя в разных городах, они еще ни разу до сих пор не видели друг друга.
Окончив с отличием Московский университет, отец мой получил право на длительную заграничную командировку в Германию для усовершенствования в медицинских науках. Мне было тогда четыре года. Мы жили в одной квартире с сестрой моей матери, Екатериной Васильевной Нечаевой, старой девой, на углу Петровки и Столешникова переулка, в церковном доме, по соседству с известным тогда в Москве французским шляпным магазином Лемерсье.
Дела в семье сложились в то время тяжело. Два моих младших брата были слабого здоровья и непрерывно болели. Мать была вынуждена с ними и няней, Анной Павловной Демидовой, жить отдельно от остальных, на другой половине квартиры. Екатерина Васильевна и Егор, денщик отца, предоставленный нам в услужение, привязались ко мне, как могли. Имея небольшие средства, тетушка не отказывала мне ни в чем. Сама она проводила все время в чтении преимущественно французских романов. Хорошо, что Егор был человек твердый, степенный и грамотный: он сдерживал меня во всех баловствах. Ему я обязан тем, что рано выучился читать и не испортился вконец.
Этот порядок нашей жизни остался и по возвращении отца из Германии. Будучи очень занятым службой, практикой и научными работами, он всецело предоставил дело моего воспитания Екатерине Васильевне. И вот мне, шестилетнему мальчишке, разрешалось делать все, что я хотел. Лишь иногда вечерами отец занимался со мной по арифметике и языкам. Но главное влияние на меня имел в ту пору Егор.
Егор был удивительным самородком — он самостоятельно выучился читать по «Родному слову» Ушинского и начал учить меня по этой книге, а также по сборнику сказок Афанасьева. Ложась спать, я непременно требовал, чтобы Егор рассказывал мне что-нибудь на сон. И он охотно выполнял мои просьбы.
Мать я почти не видел и не признавал. Отца любил чрезвычайно и очень огорчался, когда он в неудовольствии за мою рассеянность, теряя терпение на занятиях по арифметике, брал меня за ухо, не причиняя, впрочем, никакой боли. Занятия по языкам — немецкому и французскому — шли у нас лучше. Рано начал я заниматься и по английскому языку, что произошло случайно. Внизу, под нашей квартирой, тетка снимала маленькую комнатку для своего брата — Ивана Васильевича. Последний был выгнан из духовной академии за то, что обозвал обер-прокурора «святейшего синода» Победоносцева[3] прохвостом, а Каткова с его «Московскими ведомостями» — как-то еще хуже. Отец пришел в восторг от поступка Ивана Васильевича, в знак чего охотно согласился на его предложение начать со мной занятия по английскому языку, тем более что Иван Васильевич владел им в совершенстве. К несчастью, из-за унижения, которому Иван Васильевич подвергся, он начал пить и пить запоем. Немалая вина в этом ложилась и на меня. «Санька, — часто говорил Иван Васильевич, зная, что мне ни в чем не будет отказано, — попроси у тетушки денег на водку». И я тем охотнее делал это, что такая его фраза означала перерыв в занятиях английским языком. Наоборот, слова: «Санька, попроси у тетки денег опохмелиться», — предвещали возобновление наших занятий. С течением времени промежутки между этими фразами делались все длиннее, пока бедный Иван Васильевич не спился окончательно. Его отвезли тогда в подмосковное село Пятница-Берендеево к какому-то знакомому тетки — дьякону, тоже Ивану Васильевичу и еще более горькому пьянице.
Две жизни генерала Самойло
Продолжим разговор о военспецах, стоявших у истоков создания Красной армии и которым она обязана своей победой в Гражданской войне. Генерал-майор армии царской и генерал-лейтенант Советской Александр Александрович Самойло. Потомок запорожских казаков, он родился в 1869 году, в эпоху перемен, коснувшихся в том числе и Вооруженных сил – милютинских преобразований.
Отец будущего генерала служил врачом во 2-м гренадерском Ростовском полку, расквартированном в Москве, и был человеком демократических взглядов, к существующим порядкам относился критически, и подобное настроение с годами передалось сыну, в немалой степени повлияв на его будущий жизненный выбор.
Выбор пути
Служба занимала у отца практически все время, поэтому воспитанием Александра занимался денщик Егор – человек грамотный, твердого характера, обладавший, если так можно сказать, мужицкой мудростью. Грамотой он овладел по «Родному слову» Константина Ушинского. По этой же книге Егор учил читать и будущего генерала, а еще по сказкам Афанасьева. И если Егор читал Александру сказки, то отец, помимо классики, – гоголевского «Вия».
Здесь предлагаю читателям обратить внимание вот на какую деталь: в статье, посвященной «красному барону» – генералу Александру Таубе («Красный генерал шведского рода»), я привел примеры социального расизма, распространенного в Российской империи и ставшего одной из причин ее гибели. Его свидетелем с детства был и Александр, одним из учителей которого стал некий профессор Михайловский – германофил и владелец меблированных комнат. Приезжали к нему немки-актрисы и певицы из кафешантанов, любившие непринужденную болтовню с юным Самойло. Отцу это представлялось неуместным, и он поручил Егору пресекать подобного рода встречи. «Однако денщику как простому человеку казалось, – вспоминал спустя годы генерал, – неудобным ходить по меблированным комнатам».
“ Переход на службу советской власти стал для генерала Самойло совершенно естественным, то есть не было, как у многих военспецов, демобилизации из старой армии и потом вступления в РККА ”
Храбрый солдат, на плечах которого и держалась Россия, должен был ощущать себя человеком второго сорта. Причем обратите внимание, певицы и актрисы да еще немки отнюдь не считали для себя неудобным пребывать в комнатах «для господ», игнорируя сословные перегородки, въевшиеся в кровь и плоть таких, как Егор.
Увы, империя не приложила должных усилий для их разрушения. Рухнут они сами в одночасье в марте 1917 года. Не в упомянутых ли деталях, на первый взгляд бытовых мелочах – том же стеснении Егора, но связанных с острым ощущением многими в России социальной несправедливости и кроется причина будущего перехода Самойло на сторону советской власти?
В целом же домашнее образование посредством знакомства с целым пластом народной культуры – не напрасно я упомянул сказки и гоголевское произведение – и подвигло Александра в дальнейшем на служение народу в рядах Красной армии. А 3-я московская гимназия, в стенах которой он начал учебу, в свою очередь стала отправной точкой при выборе жизненного пути. Ибо в год его поступления вспыхнула Русско-турецкая война.
Отец отправился в действующую армию помощником хирурга Николая Пирогова, а дядя-артиллерист совершил подвиг, подбив турецкий броненосец, о чем даже писали в газетах. Почти сразу же после выгодного для Петербурга Сан-Стефанского мира, ставшего, впрочем, прелюдией к дипломатическому поражению России на Берлинском конгрессе, молодой человек услышал от отца сказанные тому Пироговым слова: «Война заставила Россию сдаться, как и Крымская война, перед нашим внутренним бессилием».
Насколько я понял, эпитет «сдаться» был связан с чрезмерными потерями при осаде Плевны и множеством ошибок главнокомандующего – великого князя Николая Николаевича Старшего. Под «внутренним бессилием», надо полагать, выдающийся хирург подразумевал последствия крепостного права и самодержавие. Процитированные выше слова отца стали первыми, вспоминал генерал, политическими мыслями, оставшимися в моей голове, хотя, конечно, полный смысл их оставался мне непонятен.
Уже в старших классах гимназии молодой человек испытал желание поменять ее на кадетский корпус. Отчасти из-за невысокой оценки уровня преподавания и учителей в целом. Предвзятое к ним отношение, сформированное задним числом уже в советское время? Может быть. Однако замечу, что и противник Самойло по Гражданской войне – генерал-лейтенант Антон Деникин также был не в восторге и от уровня преподавания, и от большинства педагогов в реальном училище.
Так или иначе уже с седьмого класса Александр стал просить отца перевести его в кадетский корпус. Последний же настоял на необходимости окончить гимназию и выразил желание видеть сына студентом университета. Тем не менее Александр выбрал Московское юнкерское училище. Позже, уже будучи поручиком гренадерского Екатеринославского полка, он посещал историко-филологический факультет Московского университета, где слушал лекции профессора Василия Ключевского и познакомился с будущим историком-марксистом Михаилом Покровским.
Служба и люди
В 1895-м Самойло поступил в Николаевскую академию Генерального штаба в один год с лидером Белого движения Деникиным, подробно и в красках описавшим быт и нравы академии в «Пути русского офицера». Любопытно, что связавший свою жизнь с РККА Самойло оценил систему образования и уровень подготовки преподавательского состава царской академии в довольно лояльных тонах. Тот же Деникин высказывался о ней в более критичной и даже жесткой форме, правда, на то были личные причины, о которых он подробно поведал в воспоминаниях.
Самойло окончил академию по первому разряду и, недолгое время прослужив в Казани, отправился в Киевский военный округ. На дворе стоял 1901 год. Одно из впечатлений молодого офицера от частей было следующим: «Повиновения в войсках, несмотря на либеральные высказывания Драгомирова (речь о командующем округом генерал-адъютанте Михаиле Драгомирове. – И. Х.), поддерживались палочной дисциплиной. Солдатские массы и особенно в инженерных частях, где процент рабочих был выше, не хотели мириться со своим унизительным положением, охотно воспринимали революционную пропаганду и агитацию».
Вообще что касается воспоминаний Самойло: разумеется, как и любые мемуары, они субъективны, а как мемуары советские – идеологически ангажированы. Однако нельзя не отдать должное генералу: на склоне лет он все же старался быть по мере представленных цензурой возможностей объективным. Так, во время службы в Киевском округе ему довелось встретиться с будущими военными знаменитостями – Сергеем Каменевым и генерал-лейтенантом Николаем Духониным. Первый, как известно, дослужился в царской армии до полковника и стал главкомом РККА, второй встретил октябрь 1917-го генерал-лейтенантом и командующим русской армией, не признавшим власть большевиков.
Как бы это ни показалось странным, но о Каменеве Самойло пишет в негативных тонах, а о втором – классовом враге – я бы сказал, нейтрально-положительно. И даже положительно о другом своем противнике по Гражданской войне – Юрии Данилове, будущем генерале от инфантерии и генерал-квартирмейстере штаба Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича Младшего. Данилов некоторое время прослужил военспецом у красных, но потом, уехав на Украину, вступил в возглавляемые Деникиным Вооруженные силы Юга России и закончил свои дни в эмиграции.
С известной долей симпатии Самойло вспоминал и о другом главкоме русской армии при Временном правительстве – генерале от инфантерии Михаиле Алексееве, ставшем в 1918 году одним из основателей Добровольческой армии. Классовый враг, но: «Это был прямой и простой человек, у которого слова не расходились с делом… Он обладал большой работоспособностью… Я высоко ценил его как стратега».
Правда, на фоне приведенных, в общем-то, непредвзятых оценок несусветной глупостью выглядит еще Временным правительством опровергнутое мнение о якобы сообщении императрицей Александрой Федоровной секретной информации военного характера германскому императору Вильгельму II, которого она на самом деле на дух не переносила. Увы, Самойло не преминул вставить в воспоминания, как бы сейчас сказали, фейк. Хотя допускаю: за него это сделали редакторы.
Оценивая предварявшие начало Первой мировой события в Европе, Александр Александрович писал, что на фоне держав Антанты и Тройственного союза более искренней и миролюбивой была политика России как великой славянской державы по отношению к родственным народностям балканских стран.
Обращает внимание отсутствие дежурного для советских мемуаров обличения российского империализма, хотя правящие круги в Петербурге меньше всего заботили вопросы славянского единства, особенно в свете натянутых отношений с Болгарией. А вот проливы отечественных буржуев и помещиков интересовали. Впрочем, Самойло верно оценивал политическую роль России в коалиции – она была схожей с той, подчиненной, какую играла Австро-Венгрия по отношению к Германии: «В отношениях Франции и России последняя в силу зависимости по займам была вынуждена жертвовать своими интересами в пользу Франции».
Интересна характеристика, данная Александром Александровичем великому князю Николаю Николаевичу. В Ставке Самойло служил штаб-офицером и имел возможность непосредственно наблюдать за его деятельностью: «В предвоенный период он был строгим строевиком-кавалеристом на посту инспектора кавалерии, но без широких взглядов на роль и задачи ее в условиях современной войны. К его сугубо дурным сторонам я лично отношу слабость воли и мелочность характера, проявлявшегося в отсутствии твердого управления фронтами».
Добавлю к этой цитате еще один эпизод: когда, если не ошибаюсь, в Петербургском военном округе была подготовлена штабная военная игра, Николай Николаевич счел нужным ее отменить, отправившись на псовую охоту. И тем не менее будущий командарм находил великого князя фигурой во главе армии более предпочтительной, нежели возглавивший ее в 1915-м царь. В том же году Самойло был переведен на должность помощника генерал-квартирмейстера штаба армий Западного фронта, где познакомился с будущими советскими военачальниками – генерал-майором Павлом Лебедевым и подполковником Борисом Шапошниковым.
Жизнь в эпоху перемен
1917-й Александр Александрович встретил генерал-майором. Падение самодержавия в его глазах стало естественным ходом событий. Наверное, подобная сентенция не могла не появиться в мемуарах царского военачальника, перешедшего на сторону советской власти. Однако в подобных тонах о крушении монархии пишут и те, кто большевикам вовсе не сочувствовал, – Деникин, например. Да и сама реакция общества, в том числе и армии, свидетельствует о повсеместном равнодушии к фигуре почти всеми покинутого царя. Почему такое произошло – тема для отдельного разговора.
В хаосе весенних революционных событий Самойло получил должность генерал-квартирмейстера штаба 10-й армии Северо-Западного фронта. Армия пребывала в полном бездействии. Распропагандированные части не желали в большинстве своем воевать. Сам генерал вспоминал о какой-то даже оторванности от мира размещенного в Молодечно штаба. Так продолжалось до эпохальной даты в российской истории, когда, как писал Самойло, «исторический выстрел «Авроры» прозвучал и для нас».
Александр Александрович распоряжением Совета народных комиссаров в качестве председателя военной делегации должен был отправиться в Брест-Литовск для ведения переговоров с немцами о заключении мира. В своих мемуарах генерал не пишет о предварительных контактах с большевиками, что представляется несколько странным. Ибо столь ответственное назначение могло быть произведено в приказном порядке, но вряд ли без консультаций. Сам Самойло вспоминал о полной неожиданности, которой ознаменовалось для него назначение. Интересно, что, по его собственным словам, переход на службу советской власти для него стал совершенно естественным, то есть не было, как у многих военспецов, демобилизации из старой армии и потом вступления в РККА.
На переговорах он довольно тесно общался с возглавлявшим немецкую делегацию начальником штаба германского Восточного фронта генерал-майором Максом Гофманом. Последний, судя по воспоминаниям нашего генерала, относился к русским офицерам, равно как и к нему лично, хоть и с некоторой, столь свойственной немцам надменностью, но все-таки с уважением. Во всяком случае при отъезде из Бреста личным приказом Гофмана в распоряжение Самойло и сопровождавшего его телеграфиста был предоставлен экстренный поезд, состоявший из четырех вагонов. И это притом что к тому времени Александр Александрович уже не принимал участия в переговорах.
Интересно, что еще во время переговоров Гофман устроил для Самойло поездку в штаб командующего Восточным фронтом генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского. Следуя распоряжению новой власти, генерал предусмотрительно спорол погоны и лампасы, а также снял все ордена, хотя мог это сделать и после визита, о чем, собственно, его и просил Гофман.
Больше того, в несколько завуалированной форме ему было рекомендовано остаться на оккупированной германцами территории, как это сделали некоторые офицеры – представители русской делегации, по словам одного из немцев, не пожелавших нарушить присягу царю и будто бы заявивших, что им честь не позволяет служить врагам России. Самойло дал на это достойный ответ: во-первых, царь сам отрекся от престола, во-вторых, в столь драматичный период российской истории он как раз считает делом чести остаться со своим народом.
После различных перипетий Александр Александрович получил назначение на должность заместителя командующего Западной завесы генерал-лейтенанта Владимира Егорьева. Без колебаний перешедший на сторону большевиков Самойло выступил противником демобилизации старой армии, особенно в условиях развернувшегося германского наступления и еще только наспех сколачиваемых красногвардейских отрядов.
Позиция обоснованная, другое дело, что остановить стихийный процесс демобилизации даже приказными мерами представлялось крайне затруднительным в условиях, когда массы уставших от непонятной для них войны, облаченных в солдатские шинели крестьян устремились в свои деревни, боясь не успеть к разделу вожделенной помещичьей земли.
Рейд на Шенкурск и победы на севере
Служба под началом Егорьева оказалась недолгой: в апреле генерал отправился на север начальником штаба только-только созданного Беломорского военного округа. Я допускаю, что именно на севере Самойло окончательно убедился в правоте сделанного им выбора в пользу новой власти. Ибо на берегах Северной Двины ему пришлось сражаться с империалистическим интернационалом: шотландцами, англичанами, канадцами, американцами. Кроме того, британцы бомбили с воздуха не только позиции Красной армии, но мирные деревни и вообще вели себя на территории России как в собственных колониальных владениях.
Местные большевики далеко не сразу облекли бывшего царского генерала доверием. Так, по прибытии его в Архангельск и выраженную готовность служить Советам последовал ответ: «А мы еще посмотрим, что вы за птица». Смотрели недолго: выезды на передовую, полученная там контузия, энергичная деятельность Александра Александровича по налаживанию обороны края привели к тому, что уже в сентябре 1918-го он возглавил штаб сформированной для борьбы с белогвардейцами и интервентами 6-й армии, а спустя пару месяцев стал ее командующим.
В этих двух должностях в полной мере и проявился военный талант генерала. Зимой 1919-го им была спланирована и блестяще осуществлена Шенкурская операция, в результате которой большевики вернули контроль над стратегически важной железной дорогой Архангельск – Вологда. Уникальность операции заключается в нанесенном красными поражении прежде всего интервентам. К слову, это было первое в истории прямое военное столкновение русских и американцев.
Грамотные действия Самойло также предотвратили соединение захвативших к тому времени Пермь сибирских армий адмирала Александра Колчака с белыми войсками на севере, что приводило бы к созданию ими единого фронта от Урала до Архангельска и существенному ухудшению стратегического положения советской России. Примечательно, что общее командование белыми на севере осуществлял генерал-лейтенант Евгений Миллер, лично знакомый Самойло по совместной службе в Главном управлении Генерального штаба.
Неприятель оценил военный талант Александра Александровича и вполне официально после ожидаемой победы белых приговорил его к позорной для офицера казни через повешение. Среди противников генерала оказался и еще один его старый знакомый по Петербургу – английский генерал-майор сэр Альфред Нокс, некогда подаривший Самойло лондонскую сумку для карт. Впрочем, Нокс быстро разобрался в бесперспективности пребывания англичан на севере России и отправил, по словам Александра Александровича, на Родину телеграмму: «Когда 150 миллионов русских не хотят белых, а хотят красных, бессмысленно помогать белым».
Военный талант командарма, равно как и готовность служить новой власти не за страх, а за совесть, оценили и в Москве, в мае 1919-го назначив его командующим Восточным фронтом, где сложилась крайне тяжелая для советской республики обстановка. Колчаковские войска взяли Ижевск и Уфу, развернув наступление на Казань, которая должна была стать плацдармом для последующего удара на Москву. На юге России деникинские армии также перешли в наступление на Царицынском и Харьковском направлениях.
Пикантность ситуации заключалась в том, что в момент напряженных боевых действий командарма переводили на должность командующего фронтом, ни с войсками, ни с оперативной обстановкой которого он не был знаком. Хуже того, предыдущий командующий Каменев никуда не уехал и влиял, внося неразбериху в управление, на возглавлявшего Реввоенсовет Якова Гусева, часто оспаривавшего решения Самойло, а позже публично обвинившего его в троцкизме. Это обвинение уже в 1935 году публично повторил маршал Михаил Тухачевский, в мае 1919-го возглавлявший 5-ю армию Восточного фронта и вступивший в конфликт с командующим. Чем могло грозить человеку подобного рода обвинение, полагаю, объяснять не надо. Обошлось.
Инициированная амбициями Каменева, Гусева и Тухачевского нездоровая обстановка на Восточном фонте стала известна в Москве, и Самойло вернули на должность командующего 6-й армией. Под его руководством она нанесла окончательное поражение белогвардейцам и интервентам на севере, среди которых, помимо вышеназванных, оказались и итальянцы. О боевых заслугах командарма свидетельствуют два ордена Красного Знамени.
В завершение войны Самойло принимал участие в качестве военного эксперта в переговорах по заключению мирных договоров с Финляндией и Турцией. А потом Александр Александрович много лет трудился на преподавательской работе – на благо Родины и Красной армии, у истоков которой он стоял, а не прозябал в эмиграции, как многие его сослуживцы, не пожелавшие служить советской власти и своему народу. Умер он в 1963 году.
