Жизнь без шума и боли
Татьяна Замировская – популярный блоггер, музыкальный критик, живет в Минске, занимается гонзо-журналистикой в независимых изданиях, крутит на радио джазовые пластинки и пишет странные, страшные, смешные, абсурдные и наиправдивейшие рассказы. А теперь подробнее: «Рассказы Татьяны Замировской я читал с превеликим удовольствием, профессиональным уважением и тихим весельем. Эта юная дама, идущая верной дорогой Д. Хармса, Л. Добычина, В. Аксенова, Л. Петрушевской, обладает неповторимым видением окружающего нас мира, в котором абсурд давно уже стал реальностью, покой снится далеко не всем, счастье временно отменяется, но это не значит, что его вообще не существует. Равно как и любви, смеха, света. Она – настоящая. Она – умеет. Она пишет смешно и нежно, без ханжества и хамства. Запомните это новое для русской литературы имя – пригодится» (Евгений Попов, прозаик, эссеист).
Вначале ей дарили розы, потом просто продевали ей сквозь ноздри ниточки ландышей, потом приносили ей тропические цветы, пахнущие дождем и мясом, а совсем под конец, когда она лежала на белых подушках и листала старые журналы, пытаясь вспомнить свою прошлую жизнь, чтобы комфортно перейти в следующую, аккуратно ставили на тумбочку мягкие, словно сделанные из человеческой кожи, лилии – плюс сморщенные гиацинты с презрительными собачьими личиками.
Татьяна Замировская – популярный блоггер, музыкальный критик, живет в Минске, занимается гонзо-журналистикой в независимых изданиях, крутит на радио джазовые пластинки и пишет странные, страшные, смешные, абсурдные и наиправдивейшие рассказы. А теперь подробнее: «Рассказы Татьяны Замировской я читал с превеликим удовольствием, профессиональным уважением и тихим весельем. Эта юная дама, идущая верной дорогой Д. Хармса, Л. Добычина, В. Аксенова, Л. Петрушевской, обладает неповторимым видением окружающего нас мира, в котором абсурд давно уже стал реальностью, покой снится далеко не всем, счастье временно отменяется, но это не значит, что его вообще не существует. Равно как и любви, смеха, света. Она – настоящая. Она – умеет. Она пишет смешно и нежно, без ханжества и хамства. Запомните это новое для русской литературы имя – пригодится» (Евгений Попов, прозаик, эссеист).
Жизнь без шума и боли
Наша маленькая принцесса
Вначале ей дарили розы, потом просто продевали ей сквозь ноздри ниточки ландышей, потом приносили ей тропические цветы, пахнущие дождем и мясом, а совсем под конец, когда она лежала на белых подушках и листала старые журналы, пытаясь вспомнить свою прошлую жизнь, чтобы комфортно перейти в следующую, аккуратно ставили на тумбочку мягкие, словно сделанные из человеческой кожи, лилии – плюс сморщенные гиацинты с презрительными собачьими личиками.
Потом, когда мы с ней попрощались и уложили ее в какую-то песочницу («Я всегда мечтала, чтобы надо мной постоянно играли дети: строили замки, пели глупые песни из кинофильмов, влюблялись в придуманных чертей»), пришлось дарить ей цветы из пластмассы и гари – итого битых четыре года мы выстаивали очереди за пластмассовыми и гаревыми цветами, которые стоили целый миллиард. «Ах, как прекрасно!» – всякий раз восторженно кричала наша маленькая принцесса, и несмотря на то что кричала она только в нашем воображении (воображение – идеальная хрустальная комната для чужого крика, разве нет?), мы умиленно вытирали глаза от снега и грязи, собирали кем-то забытые зеленые совочки, фантики от жевательной резинки «Love Is…», выброшенные ржавые ведерки с прогнившими донышками – осенняя песочница должна хранить исключительно умозрительную память о детских летних забавах, ничего вещественного – и расходились по домам.
Со временем мы все выросли и раздарили собственные наборы «Юный стоматолог» и «Маленький акушер» собственным детям, этим странным чужакам с необъяснимой генетической зеркальностью и совершенно невменяемыми интересами («Она сожгла полотенца из „Акушера“, а ведь им тридцать лет и все не ее!»), а вечно маленькая принцесса, на этот раз окончательно всеми нами забытая, пыталась деликатно знакомиться с ними сквозь соленый песок – крошечные, съеденные новыми жизнями пальчики приветственно тянулись к пульсирующему детскому горлу – и то вслепую, а так наверняка бы просто пожала руку. Может, они и пугались этих бессильных почти прикосновений – но нам ничего об этом не рассказывали. Возможно, теперь они даже играют с ней по вечерам, отряхивая с ее косичек песок и льдинки тумана. Возможно, кто-то из них уже тайно влюблен в нее, сильнее даже, чем в придуманного черта, – и носит ей в подарок красные осенние ягоды ландыша откуда-то из Ботанического сада.
«Погодите, погодите, – мстительно думаем мы, когда каждую ночь нас душат приступы невыносимо мучительной зависти к собственным детям. – Вырастете – и будет ваша очередь дежурить у ее изголовья, приносить ей в хоспис белые мясные соцветия, записывать ей грустные диски с бледными певцами, слезно клясться вырасти вместо нее, исполнив все ее мечты, – а потом забыть все, забыть все к чертовой матери и превратиться в рулон сентиментальных обоев».
Вначале она дарила нам глупые картинки подсолнечным маслом на оберточной бумаге, потом билеты на несуществующие поезда (это было ее хобби – придумывать и рисовать серебряным гелем номера потусторонних рейсов то в армянскую реку, то на Ближний Марс), петом самым жестоким подарком стало ее отсутствие, и теперь, когда нам кажется, что она бежит по той стороне тротуара, мы не бросаемся ее догонять сквозь «одинаковые по сути облака и автомобили» – что мы, черт побери, сможем сказать ей, чтобы нам не было стыдно за все, за все, чему мы так и не смогли научиться?
– Нет, спросить я не могу. Я вообще не знаю, как у него можно что-нибудь спрашивать. Но ты понимаешь, я точно знаю, что она меня обманула; просто она понимала, что умрет, и тогда я от него точно как-нибудь избавлюсь – ей жалко было, она и придумала эту историю про цыганку – я бы и правда избавился, но когда мы уехали в Коктебель тогда – я тебе говорил вроде бы, – он действительно пошел в суд, и нас потом оштрафовали, поэтому пускай себе лежит, это не очень важно; это как память, это и есть память.
Текст книги «Жизнь без шума и боли (сборник)»
Автор книги: Татьяна Замировская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Жизнь без шума и боли
Наша маленькая принцесса
Вначале ей дарили розы, потом просто продевали ей сквозь ноздри ниточки ландышей, потом приносили ей тропические цветы, пахнущие дождем и мясом, а совсем под конец, когда она лежала на белых подушках и листала старые журналы, пытаясь вспомнить свою прошлую жизнь, чтобы комфортно перейти в следующую, аккуратно ставили на тумбочку мягкие, словно сделанные из человеческой кожи, лилии – плюс сморщенные гиацинты с презрительными собачьими личиками.
Потом, когда мы с ней попрощались и уложили ее в какую-то песочницу («Я всегда мечтала, чтобы надо мной постоянно играли дети: строили замки, пели глупые песни из кинофильмов, влюблялись в придуманных чертей»), пришлось дарить ей цветы из пластмассы и гари – итого битых четыре года мы выстаивали очереди за пластмассовыми и гаревыми цветами, которые стоили целый миллиард. «Ах, как прекрасно!» – всякий раз восторженно кричала наша маленькая принцесса, и несмотря на то что кричала она только в нашем воображении (воображение – идеальная хрустальная комната для чужого крика, разве нет?), мы умиленно вытирали глаза от снега и грязи, собирали кем-то забытые зеленые совочки, фантики от жевательной резинки «Love Is…», выброшенные ржавые ведерки с прогнившими донышками – осенняя песочница должна хранить исключительно умозрительную память о детских летних забавах, ничего вещественного – и расходились по домам.
Со временем мы все выросли и раздарили собственные наборы «Юный стоматолог» и «Маленький акушер» собственным детям, этим странным чужакам с необъяснимой генетической зеркальностью и совершенно невменяемыми интересами («Она сожгла полотенца из „Акушера“, а ведь им тридцать лет и все не ее!»), а вечно маленькая принцесса, на этот раз окончательно всеми нами забытая, пыталась деликатно знакомиться с ними сквозь соленый песок – крошечные, съеденные новыми жизнями пальчики приветственно тянулись к пульсирующему детскому горлу – и то вслепую, а так наверняка бы просто пожала руку. Может, они и пугались этих бессильных почти прикосновений – но нам ничего об этом не рассказывали. Возможно, теперь они даже играют с ней по вечерам, отряхивая с ее косичек песок и льдинки тумана. Возможно, кто-то из них уже тайно влюблен в нее, сильнее даже, чем в придуманного черта, – и носит ей в подарок красные осенние ягоды ландыша откуда-то из Ботанического сада.
«Погодите, погодите, – мстительно думаем мы, когда каждую ночь нас душат приступы невыносимо мучительной зависти к собственным детям. – Вырастете – и будет ваша очередь дежурить у ее изголовья, приносить ей в хоспис белые мясные соцветия, записывать ей грустные диски с бледными певцами, слезно клясться вырасти вместо нее, исполнив все ее мечты, – а потом забыть все, забыть все к чертовой матери и превратиться в рулон сентиментальных обоев».
Вначале она дарила нам глупые картинки подсолнечным маслом на оберточной бумаге, потом билеты на несуществующие поезда (это было ее хобби – придумывать и рисовать серебряным гелем номера потусторонних рейсов то в армянскую реку, то на Ближний Марс), петом самым жестоким подарком стало ее отсутствие, и теперь, когда нам кажется, что она бежит по той стороне тротуара, мы не бросаемся ее догонять сквозь «одинаковые по сути облака и автомобили» – что мы, черт побери, сможем сказать ей, чтобы нам не было стыдно за все, за все, чему мы так и не смогли научиться?
–..И когда я спросил: мама, а когда умрет дядя Вовик, он же совсем больной уже, она ответила: да, вот теперь ты уже можешь об этом узнать; и я снова спросил: хорошо, а когда, когда умрет дядя Вовик, у меня уже нет никаких сил входить с мухобойкой в эту жуткую комнату; и тогда она – ну, вот эту всю историю, да, о том, что дядя Вовик никогда не умрет, что это ему проклятие какая-то цыганская вдова подарила добрых полтысячи лет назад и что дядя Вовик так и будет лежать и гнить в соседней комнате вечно, такие правила – разумеется, уход за ним нужен, иначе никак; я так тогда и не понял, почему нельзя бросить его и переехать в другой дом, но она плакала и говорила: да, многие переезжали, бросали, но он каким-то непонятным образом вставал, начинал говорить, подписывал бумаги, отвоевывал через суд, и его возвращали, да еще и деньги каким-то образом снимали – штрафы, тяжбы, услуги адвоката, – и потом он снова лежал на деревянной скамейке с этой своей отваливающейся кожей, и каждый день по-прежнему надо было смазывать его пальмовым маслом, и она так мазала, и моя бабушка тоже, и бабушка бабушки мазала чем-нибудь – может, и не пальмовым, но мазала наверняка; и мои внуки тоже будут нянчить дядю Вовика, и так будет всегда, пока не умрут все люди.
– Конечно, шел и проверял! Ну сама подумай, что я еще мог сделать, я боялся передавать эту жуткую историю своим будущим детям, вина перед этими детьми сводила меня с ума, хоть-ты-не-женись-право-слово; и я брал подушку и шел к дяде Вовику в комнату, клал ему эту подушку на уставшее пергаментное лицо – оно было все как россыпь драгоценных камней, только очень страшных, – надавливал на нее руками и долго-долго стоял так и слушал, как за стеной девочка Алечка играет гаммы – пять-шесть гамм прослушивал с каким-то симфоническим ощущением многообразия каждого звука, а дядя Вовик показывал мне сквозь подушку диснеевские мультфильмы – ну да, они отображались там сквозь все эти перья, не знаю я, как! – я потом специально только белую подушку брал, на ней лучше всего видно. Только они без звука были – вот эти гаммы только. Я потом, когда вырос, долго не мог понять, что именно было раньше – триста лет назад, четыреста, – он тоже показывал диснеевские мультфильмы? или что-нибудь другое? что вообще можно было показывать в то время?
– Нет, спросить я не могу. Я вообще не знаю, как у него можно что-нибудь спрашивать. Но ты понимаешь, я точно знаю, что она меня обманула; просто она понимала, что умрет, и тогда я от него точно как-нибудь избавлюсь – ей жалко было, она и придумала эту историю про цыганку – я бы и правда избавился, но когда мы уехали в Коктебель тогда – я тебе говорил вроде бы, – он действительно пошел в суд, и нас потом оштрафовали, поэтому пускай себе лежит, это не очень важно; это как память, это и есть память.
Любовь всей его жизни
Вроцкий приходит разбитной, пьяный, он будто шел случайно мимо дома Пенской, и приходит он исключительно для того, чтобы наконец-то овладеть Пенской на ее клетчатом балдахине. «Ты будешь выть и верещать, друг мой Пенская», – с дрожью в пальцах думает он; но Пенская встречает его удивленным возгласом: «Чай! Я сейчас сделаю тебе прекрасного чилийского чаю с птичьими перьями!» – и вот он уже глотает мокрые, скользкие перья из чашки с бегемотиками и слушает отвратительный новый альбом группы Muse, который Пенская до этого качала целую ночь дайалапом, и клетчатый балдахин затягивается тучами.
Вроцкий приходит к Пенской уже год или два, но ему так и не удается ее коснуться.
Когда он наконец-то заваливает Пенскую на диван и начинает слюнявить ее шею жесткими, отчаянными поцелуями, она бьет его тапочком по голове – минуту, две, пять.
«Вроцкий, вернись, – говорит она. – Вернись ко мне немедленно. Просто духовность для меня первоочередна, но теперь это не очень важно, вернись».
Вроцкий выжидает еще несколько лет и возвращается к Пенской. Праздник, шампанское, Пенская влюбленно рыдает, Вроцкого трясет от страсти, он даже бокальчик разбил случайно, всякое бывает.
В постели она оказывается сущим разочарованием.
После этой истории прошло уже восемь лет, но Вроцкий до сих пор не может понять, почему он раньше не догадался о том, что все будет именно так. Он вспоминает судорожно сжатые ладони Пенской и каждую ночь рыдает белым шумом и кардиограммами. Он вспоминает тот день, когда он стоял, молодой и горячий, на двух табуретках, а мимо, под окнами Пенской, проходила та самая единственная его любовь, которой он так и не встретил, и даже не разглядел из-за монолитной цветастости штор.
Он сунул ей в руки какие-то кровавые обрезки, купленные за день до этого на свином рынке.
Он с тех пор, оказывается, каждую неделю ходил на свиной рынок, выбирал там свое разорванное сердце, покупал его и дарил в Оперном Театре кому-нибудь, похожему на так и не встреченную Любовь Всей Его Жизни.
«Вам сказочно, сказочно повезло!» – повторял следователь в телефон, не обращая внимания на сладкие рыдания по ту сторону.
Чудо нежелательного рождения
В одну ночь у них родилось четверо детей: один выпал из шкафа сальным влажным куском с водяными прожилками взгляда (виноватого донельзя, словно собственное рождение является делом стыдным, абсурдным и неловким); второй запутался в складках постели и напугал их вишневыми, пряными запахами («Словно бабушка печет пирог где-то под землей», – сдавленно сказала она, от безысходности пеленая новорожденного старенькой алой майкой, изорванной в клочья); третьего сами догадались поискать под ванной («Я слышу плач», – сказал он, и точно, в ванной будто мокрыми ключами звенели); четвертого же вынесло изображение Президента из телевизора – Президент раздавал грамоты и ордена работникам канала «Победа» и вдруг немного пошатнулся, как бы пластилиновым рулоном наполовину выпал из телевизора в комнату – в руке его уже был синеватый младенец с надписью «Грамота Отдельным», – они успели подхватить задыхающееся от электрического стрекота тельце, а Президент дымно втянулся назад в крошево экрана, продолжив повторять снова и снова слово «цельность».
Цельность, цельность. Они молча разложили всех четырех на ковре, «вот и родились наши дети», «как жаль, что они на нас не похожи», «позвони маме». Но кто звонит маме в три часа ночи? Возможно, мама тоже сидит под землей вместе с бабушкой на земляной табуреточке и помогает ей печь пирог из земляных вишен, а рыхлый потолок будоражат блестящие дырочки дрожащих от нетерпения пятачков – это специально обученные свинки ходят по лесу наверху и ищут трюфели. «Отдать их на воспитание маме и бабушке?» – «Не думаю». – «Может, они заболеют? Дети ведь часто болеют чем попало». – «Вот этот синеватый похож на дядю Гиви, это омерзительно, ведь дядя был не родной, его бабушка Кооря взяла из приюта, чтобы ее не угнали в Сибирь».
Они идут на кухню, очень тихо греют чай. Заглядывают в холодильник: там томик лука, ягода-малина, маленький вепрь в целлофане, сырные дракончики из Италии, тертая мука, йогурты для уменьшения бедер. «Закрой, вдруг оттуда еще один». – «О господи». Звучный, почти панический хлопок дверью. Они сидят друг напротив друга, пьют чай и разговаривают о театре. «Тебе придется бросить театр». – «Да, мне придется бросить театр. Признаюсь по секрету: ужасно хочется случайно разбить голову о металлический крюк».
Через несколько минут им позвонили и извинились: да, да, это не ваше, произошла ошибка, сейчас заберут, бывают иногда сбои в системе, сами понимаете, отключение энергоблока из-за перепада температуры, антициклон, тетрациклин, интерферон закапайте в носики, через пару часов мы за ними заедем. «Как странно, а ведь я только что подумал, что дядя Гиви стал нам родным не через своих предков, а через потомков – какая милая инверсия, какая трогательная, а теперь всё, теперь чуда не случилось и я по-прежнему буду игнорировать его могилку», – пробормотал он каким-то продавленным, проваленным голосом, все провалено, ничего уже не поделаешь, надо было радоваться, что ли.
В одну ночь у них родилось четверо детей, четверо чужих детей родилось и ушло навсегда в одну и ту же ночь – будем считать, ушло в новую самостоятельную жизнь; разницы ведь никакой – у некоторых это происходит за семнадцать-двадцать лет, у некоторых этого не случается никогда, а у них все случилось за одну-единственную ночь, неплохой опыт. «Краткосрочный опыт материнства – именно то, чего не хватает современным драматургам», – смеется она, вытирая слезы прощания; а дядя Гиви уже сидит усатым пятилетним мальчиком, только что получившим первого своего дареного коня из картона, на хорошенькой земляной табуреточке вместе со свежеобретенными бабушкой Коорей и другой, безымянной для постороннего бабушкой, которая вместе со своей еще, возможно, не совсем мертвой дочкой печет сладкие вишневые пироги. «Сегодня будет сладкое», – радуется усатый малыш, который первый раз в смерти обнаружил что-то по-настоящему волшебное; видимо, это и есть счастье; видимо, это и есть главные эффекты чуда нежелательного рождения.
Люди и другие люди
…когда Тт выгоняет Оо из дома на мороз, потому что «не то» («Что-то не то», – мотивирует он свои отлучающие Оо от дома поступки, грустно моргая), а потом годами – годами! – при виде Оо начинает кровоточить, мироточить, вынимать из-под кожи крохотных дойных коровок и тут же доить их кончиками пальцев: «Такое вот нежное пенное молоко любви до сих пор бурлит в моем организме, милая Оо, и только ты меня понимала, и только ты меня, и я до сих пор тебя, но я с тобой не могу никак, прости. Только ты, но не могу, я не, меня тут уже ждут, чтобы мне на шею наложить жгут, а ты, Оо, вовсе не жгут, а литр прохладного жидкого камня, лунного колчедана, и всё вокруг нас – красота и кислота», – но слово «прости» заменяет все остальные слова, которыми когда-то придушивал сонную утреннюю Оо. Всегда приятно, когда человек превращается в Прощеное Кровавое Воскресенье – во всяком случае, его в любой момент можно попросить отрецензировать твою рукопись, и он счастлив будет отказаться.
…когда?? постоянно говорит про () горькую правду: () несчастна, () поразительно одинока, () живет жизнью, которой даже после смерти не живут, бедная-бедная (), а ведь сама виновата, сама! При этом мимо иногда проходит виноватая () с неправдоподобно худой и тонкой гончей собакой-иглой под мышкой, и собака вонзается лапами в ее тонкие икры, и () хихикает от щекотки, и вот уже садится в гоночный самолет и мчится за океан выигрывать в казино какой-то невзрачный американский штат и небольшой недостроенный дом в Эквадоре, у?? и такого нет, у него вообще ничего нет, кроме постоянно заказанного столика в кафе «Виктор» (столик держат для него каждую пятницу), и сидя за столиком с друзьями, он постоянно говорит про () горькую правду: «Она снилась мне, она была несчастна, у нее под глазами черешневые пятна, я знаю ее как свои пять пяльцев, в нежных кольцах которых я вышивал когда-то ее портреты, но теперь уже другие портреты вышиваю, а ее пусть вышивают этими седыми собачьими иглами. Эй, слышишь, ты несчастна!» Она его не слышит, но если ее спросить, она будет повторять: « > 1 2 3 4 5 6 | Следующая
Данное произведение размещено по согласованию с ООО «ЛитРес» (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.
Татьяна Замировская
Татьяна Михайловна Замировская — белорусская писательница, журналист и музыкальный критик.
Родилась в г. Борисове Минской области, жила в г. Минске, закончила факультет журналистики Белорусского государственного университета и магистратуру изящных искусств Бард-Колледжа в Нью-Йорке. Писала о музыке в белорусскую «Музыкальную газету», работала редактором журнала «Джаз-Квадрат», являлась постоянным культурным обозревателем еженедельника «Белгазета», сейчас сотрудничает с рядом белорусских, российских и англоязычных медиа. С 2015 года проживает в США.
Татьяна Замировская – активный участник литературного проекта «Фрам» издательства «Амфора» и Макса Фрая. Её рассказы часто встречаются на страницах сборников и антологий, изданных в рамках этого проекта. В 2010 году в издательстве АСТ вышел её дебютный сборник «Жизнь без шума и боли», который составили «странные, страшные, смешные, абсурдные и наиправдивейшие» микрорассказы. Такие же фантасмагоричные и сюрреалистичные рассказы вошли в сборники «Воробьиная река» и «Земля случайных чисел» (вошёл в шорт-лист Академии критиков премии НОС 2020), изданные в серии «Лабиринты Макса Фрая».
В 2021 году вышел первый роман Замировской «Смерти.net» – о постапокалиптическом будущем, в котором оцифрованное сознание умерших объединено в общую сеть – интернет для мёртвых.
По рассказам Татьяны Замировской украинский режиссёр Михаил Лукьяненко снял два короткометражных фильма – «Ограбление» и «Жизнь без шума и боли».
Смерти.net
«Смерти. net» – новый роман Татьяны Замировской, писателя и журналиста, автора книг «Земля случайных чисел», «Воробьиная река» и «Жизнь без шума и боли».
Будущее, где можно пообщаться с умершим близким, – уже почти реально. Но что случится, если всех цифровых мертвых, загруженных в облако, объединить в общую сеть. Сможет ли «интернет для мертвых» влиять на реальный мир? И что делать, если тот, кто умер, – это ты сам, а родной человек не выходит на связь?
Все это случилось почти сразу после того, как сломался интернет для мертвых.
Стоп. Верный ли я выбираю тон?
Мне важно рассказывать об этом так, как будто вы ничего не знаете про интернет для мертвых. Как будто вы – моя бабушка, мой единственный умерший близкий, от которого не осталось цифровых свидетельств. Ни почувствовать, ни поучаствовать (и о последнем я жалею больше всего: что бы ты мне сказала сейчас? удалось бы нам доплыть до медовых летних паутинок нашей старой дачи, отговорила бы ты меня превращаться в собаку? или превратилась бы в собаку вместе со мной? или ты и была той второй собакой, навестившей меня из более эфирной и недоступной версии воздушного города?). Для нее вся эта история – вероятно, что-то вроде чуда. Что-то, могущее быть чудом. Так, здесь кто-то переключил мою раскладку.
Смерти.net скачать fb2, epub, pdf, txt бесплатно
Татьяна Замировская – популярный блоггер, музыкальный критик, живет в Минске, занимается гонзо-журналистикой в независимых изданиях, крутит на радио джазовые пластинки и пишет странные, страшные, смешные, абсурдные и наиправдивейшие рассказы. А теперь подробнее: «Рассказы Татьяны Замировской я читал с превеликим удовольствием, профессиональным уважением и тихим весельем. Эта юная дама, идущая верной дорогой Д. Хармса, Л. Добычина, В. Аксенова, Л. Петрушевской, обладает неповторимым видением окружающего нас мира, в котором абсурд давно уже стал реальностью, покой снится далеко не всем, счастье временно отменяется, но это не значит, что его вообще не существует. Равно как и любви, смеха, света. Она – настоящая. Она – умеет. Она пишет смешно и нежно, без ханжества и хамства. Запомните это новое для русской литературы имя – пригодится» (Евгений Попов, прозаик, эссеист).
Замировская – это чудо, которое случилось со всеми нами, читателями новейшей русской литературы и ее издателями. Причем довольно давно уже случилось, можно было, по идее, привыкнуть, а я до сих пор всякий раз, встречаясь с новым текстом Замировской, сижу, затаив дыхание – чтобы не исчезло, не развеялось. Но теперь-то уж точно не развеется.
Каждому, у кого есть опыт постепенного выздоравливания от тяжелой болезни, знакомо состояние, наступающее сразу после кризиса, когда болезнь – вот она, еще здесь, пальцем пошевелить не дает, а все равно больше не имеет значения, не считается, потому что ясно, как все будет, вектор грядущих изменений настолько отчетлив, что они уже, можно сказать, наступили, и время нужно только для того, чтобы это осознать. Все вышесказанное в полной мере относится к состоянию читателя текстов Татьяны Замировской. По крайней мере, я всякий раз по прочтении чувствую, что дела мои только что были очень плохи, но кризис уже миновал. И точно знаю, что выздоравливаю.
В отличие от большинства утопий, в которых прекраснодушные авторы рисуют человечество планетарным, консолидированным на добрых началах, едва ли не безупречным социумом, антиутописты, чей пик всеобщей популярности приходится именно на наше время, настаивают, в сущности, на вечном, неискоренимом балансе зла и добра. С приоритетом первого, «естественно».
«Города Солнца не будет, – как бы говорят они, – мир таки лежит во зле и ничего с этим не поделать. Так повелось со времен первочеловека и пребудет во веки веков».
Меняются эпохи, социально-политические, как говорили раньше, формации, глобальные идеологии и методологии. Даже взгляды на извечные истины (например, «содомия – это плохо») претерпевают невероятные метаморфозы. И только мера заложенной в природе человека дисгармонии остается неизменной.
Антиутопист «новой волны» Анатолий Батов весьма смело, с помощью собственного литературно-художественного инструментария исследует эту перманентную, бесконечно далекую от совершенства природу. Читатели же, ознакомившись с результатами этих исследований, в большинстве своем будут Батову наверняка благодарны.
Мистический роман о любви и реинкарнации. Действия происходят в США, Древнем Риме, Бразилии, Афганистане, России. История о том, как исполнились все мечты одного человека, но при этом он заплатил слишком высокую цену. Он пытается понять – это дело рук Бога или Дьявола?
«Вы читали «Властелина колец»? Я так и знал: у вас лицо начитанного человека. Вы помните — там есть такой народ — энты? Люди-деревья, сплошь мужчины, которые потеряли своих женщин. О, да, вы понимаете, о чём я. Ну, что же, дослушайте мою историю до конца, и вы поймёте, что иначе я поступить не мог.
…Это такой вызов природы — у нас, как у энтов, отняли жён и заставили выживать. Причём здесь жёны энтов? Хороший вопрос…»
На обложке: фрагмент фотографии Алика Якубовича (Н.Новгород).
Первая часть дилогии, базирующейся на новелле Франца Кафки «Замок». Краткое содержание: В начале Первой мировой войны французский шпион-недоучка забрасывается в тыл немцам с заданием — найти и обезвредить Центр управления всеми железнодорожными грузоперевозками Германии. К сожалению, этот «герой» — абсолютно не герой, а напротив, слабак и тряпка, ему бы в собственных проблемах разобраться… Справится ли он с заданием, избежит ли опасностей, победит ли противников — «человека-невидимку» Вайдемана, своего отца полковника Мюллера и главного врага — огромную вычислительную машину, тайно созданную в лабораториях Второго Рейха, злобного «Господина Графа». Итак, шпионские приключения в жанре «стимпанк».
Все будет как прежде.
В городок Тинсбург, к стареньким родителям, после года в плену у врага вернулся герой-солдат. На празднике в свою честь он увлеченно рассказывал об армейском житье-бытье, далеких планетах и темных глубинах холодного космоса, великих сражениях с мерзопакостными зоргами и о благодарных спасенных цивилизациях, о смелости и чести, взаимовыручке и благородстве, отваге и мужестве космодесантников Солнечной Империи…
В ставни раздался стук. Сначало Джиро показалось, что стук послышался ему во сне, но он не спал. Значит, стучат на самом деле. Должно быть, поступил новый вызов от вампира. Вероятно, требуется кто-нибудь из группы А-Б. Обычно Джиро угадывал правильно, он даже уверился в том, что никогда не ошибается, хотя вернее всего — просто запоминал случаи, когда был прав, и начисто забывал о других.
В группе А-Б их было только двое: сам Джиро и Тацуя Ямане. Хорошо, если бы Ямане оказался на месте. Если его нет, то придется идти Джиро.
Профессиональный военный попадает в тело поручика царской армии на альтернативной Земле. Идет 1918 год. Гражданская война. Уже с первых минут осознания себя ему придется бороться за свою жизнь. Украина. Ростов. Москва. Все это вехи извилистого пути, который он прошел за два летних месяца. Военный до мозга костей, воспитанный приемным отцом, боевым офицером, прошедшим ряд горячих точек, был выращен на одной-единственной фразе: «Политики и партии – ничто, Россия – всё». Казалось бы, теперь можно выбрать любую дорогу, по которой он сможет пойти, вот только выбор был сделан им давным-давно. Он был и остается русским офицером, готовым служить России.
Книга содержит нецензурную брань
Жизни Марины вряд ли кто-то позавидует: лодырь-муж с его любовью к онлайн-играм, эгоистичная ворчливая свекровь, больной ребенок, ипотека, кредит на машину и три работы. Чтобы собрать на операцию дочери, она вынуждена согласиться на странное предложение своего босса, ведь эта сделка может помочь решить все ее проблемы… или добавит новые.
Привожу документы, связанные с постановкой пьесы «Все мои сыновья» и трагической гибелью одного из актеров. Другой участник сейчас находится в тюрьме за преступление, которое не совершал.
Настоящий убийца выдал себя. Он везде: в электронных письмах и коротких сообщениях, в списке приглашенных на благотворительный вечер маленькой девочки, больной раком.
Каждый под подозрением.
Сможете узнать правду?
«Выйти из чата» – дебютный роман Джейнис Халлетт, ставший настоящим триумфом. Уникальный «детектив по переписке», аналогов которому не существует. Здесь читателю предлагается принять самое активное участие в расследовании: перед вами вся информация, доступная главным героям. Сможете обхитрить автора?
Дженис Халлетт продемонстрировала поистине новаторский подход к написанию триллеров: она включает в повествование самого читателя, давая возможность провести самостоятельное расследование. Написанный в эпистолярной форме, этот роман будто разрушает четвертую стену, стирает всякие границы между читателями и персонажами – становится практически невозможно отделить пугающий вымысел от реальности. Однако это не те письма, о которых мы привыкли читать – никаких свитков с сургучными печатями или конвертов с марками. Здесь – сообщения в мессенджерах, имэйлы, смски и полицейские отчеты, которые помогают составить полную картину преступления.
«Выдающийся дебют. Халлетт заставит вас ее обожать.» – THE TIMES
«Вы станете одержимы этим делом. Триумфально.» – АЛЕКС НОРТ, автор книги «Шепот за окном»
